— Тебя надо отхлестать кнутом! И если ты будешь продолжать свои оскорбления, я…
— Ну что ты сделаешь? — На толстых губах вновь заиграла гнусная улыбочка. — Побежишь жаловаться тетеньке? Ха! Что это даст? Если бы ее заботило твое благополучие, ты не жила бы здесь наверху и не трудилась похлеще судомойки. Нет, Олли нечего бояться гнева хозяйки. — Он злорадно ухмыльнулся, зная, что Эли-сии нечего ему возразить.
— Что ж, возможно, она не станет вмешиваться, — мягко проговорила она, — но я прострелю твою тупую башку, если осмелишься пальцем меня тронуть. — Элисия прищурилась и, холодно улыбнувшись, тихим голосом добавила: — Я очень метко стреляю… и редко промахиваюсь, когда целюсь в лоб какой-нибудь гадине.
Это не было пустой угрозой. Глубоко под матрасом у нее был спрятан отцовский пистолет. Собственно, она сохранила его как память, но теперь он мог пригодиться по своему прямому назначению.
Ухмылка сползла с лакейского лица, и он по-новому, с настороженностью в бегающих глазках, уставился на стоявшую перед ним девушку.
— От тебя можно ждать и такого. Слышал, что благородные часто странно себя ведут. С чего бы тебе в меня стрелять? Олли всего-навсего предложил тебе поразвлечься, — плаксиво протянул он, передернув плечами. Голос его звучал примирительно, однако хитрые глазки неотрывно следили за выражением ее лица.
— Что велела передать мне моя тетя? — спросила Элисия, отстоявшая на этот раз свою независимость.
— Хочет, чтобы вы спустились в гостиную, — угрюмо пробурчал Олли и с плохо скрытой злостью затопал по деревянным ступенькам вниз.
Элисия последовала за слугой, раздумывая, что на этот раз потребовалось от нее тетке, чем она недовольна: полы недостаточно выскоблены, или окна надо помыть, или постельное белье проветривать? Всегда находилось что-то якобы упущенное племянницей, но не избежавшее пронзительного взгляда тети Агаты.
Девушка прошла по вечно сумрачному большому холлу при входе. Темные дубовые панели, казалось, поглощали почти весь свет, сочившийся сквозь два узких окна. Легонько постучав, Элисия вошла в гостиную и остановилась в почтительном молчании под ледяным взором тетки.
— Я вижу, ты прогуливалась, — недовольный взгляд насквозь пронизывал девушку. — Полагаю, о желудях ты позабыла? Я ведь просила тебя собрать немного для меня, но ты всегда думаешь только о своих удовольствиях. Ты ведь ходила за северное поле, не так ли? — Бесцветные глазки тети Агаты сверкнули торжествующим огнем.
Элисия закусила губу, стараясь сдержать захлестывающие ее гнев и ненависть к этой жестокой женщине.
— Мне очень жаль, что я забыла про желуди, — наконец выдавила из себя Элисия. Она понимала, о чем хочет услышать тетка, но не собиралась удовлетворять ее извращенное любопытство.
— Забыла! Ха! Судя по твоему виду, ты вообще о них не думала, — прошипела Агата, заметив грязь и мокрые пятна на платье Элисии. — Кажется, ты вообразила, что можешь пробраться в мой дом незаметно, как простая судомойка, провалявшаяся всю ночь с кем-то в стогу? Не так ли, мисс? Может быть, ты все это время вовсе не цветы собирала? — многозначительно произнесла она, глядя на несколько полевых цветов, которые Элисия сорвала и забыла в кармане передника. — Может быть, ты обронила где-нибудь свою невинность? Наверное, целовалась под кустом с каким-нибудь конюхом? — ядовито добавила она, не сводя с племянницы маленьких злобных глазок.
Элисию передернуло от незаслуженного оскорбления, плечи ее сгорбились под тяжестью вопиющей несправедливости. Она только что пережила унизительный страх, продрогла до костей, от усталости не чуяла под собой ног. Скорее всего тетка решила полюбопытствовать, удалось ли племяннице на этот раз вернуться живой и невредимой после ее поручения. Сейчас девушке больше всего хотелось погреться на кухне у огромного очага и выпить чашку крепкого горячего чая. Но когда Элисия повернулась, чтобы уйти, Агата остановила ее.
— Я хочу поговорить с тобой.
— Хорошо, тетя Агата, но я хотела бы сначала переодеться и выпить чашку…
— Успеется, — грубо оборвала ее Агата. — Можешь побыть в мокрой одежде, пока я не закончу. Ты вполне заслужила это своей нерадивостью.
«Вернее, это наказание за то, что вернулась целой», — иронически подумала Элисия, обводя взглядом унылую гостиную с ее серо-зелеными обоями, полосатой оливковой обивкой дивана и стульев и зеленовато-коричневым ковром на полу. Суровые лица семейных портретов и холодные даже на вид мраморные столики для безделушек многократно отражались в зеркале над камином, удивительно не соответствуя вычурной резьбе его золоченой рамы. В камине горел небольшой огонь, и Элисия невольно попыталась к нему приблизиться.
— Сядь там. — Тетка повелительно ткнула пальцем на жесткий стул у окна. Элисия медленно опустилась на него, пытаясь поудобнее устроиться на деревянном сиденье. От оконной рамы струился холод, и девушку пробрала дрожь.
Тетя Агата разместилась на полосатых атласных подушках дивана, стоящего перед камином, жадно поглощая все тепло от невысоких языков пламени, и пригладила якобы выбившуюся из прически прядку. Элисия никогда не видела, чтобы хоть единому волосу удалось выбиться из тугого пучка на затылке. Так же как ей никогда не доводилось наблюдать, чтобы лицо тетки озаряли радость, улыбка или любовь. Агата источала лишь одну непреклонную суровость.
За те два года, что Элисия провела в Грейстон-Мэ-нор, она ни разу не услышала от тетки доброго слова, обращенного к кому бы то ни было. Однако девушке всегда казалось, что к ней Агата относится еще враждебнее, чем к другим. Взяв Элисию к себе в дом, тетка приобрела не племянницу, а служанку для черной работы с тем дополнительным удобством, что ей не надо платить.
Элисия была совсем обескуражена. Ее воспитывали как леди, берегли, холили и лелеяли. Родители-аристократы баловали ее и нанимали учителей, чтобы всячески развивать ее ум и способности. Положение последней служанки оказалось для нее страшным ударом. Нет, ленивой ее нельзя было назвать. Она жила в постоянной готовности всем помочь и выросла сильной, ловкой девушкой, увлекающейся верховой ездой и тому подобными занятиями, не слишком принятыми для девушек ее круга.
Если бы ее семья просто обеднела, она с радостью помогала бы родителям всем, чем могла. Даже если бы для этого понадобилось на четвереньках скоблить полы… Она с готовностью принесла бы эту жертву ради семьи и не чувствовала бы себя униженной и оскорбленной.
Но здесь, в Грейстон-Мэнор, у Агаты вовсе не было нужды подвергать ее подобным испытаниям. Родная тетка превратила ее в поломойку, нагруженную нескончаемой поденщиной. У любой служанки в доме было больше свободы, чем у Элисии. Здесь она была никто, существуя на голом холодном пространстве между слугами и госпожой, отрезанная от всего и вся. Прислуга знала, что Элисия принадлежит к высшему классу, что она племянница хозяйки поместья, и держалась от нее на расстоянии, полностью лишив своего общения. При этом они не сомневались, что Агата палец о палец не ударит в защиту Элисии, и бедной девушке приходилось работать за троих. Поместье тетки оказалось для молодой леди работным домом. Элисия не имела ни минуты отдыха. Ей некогда было остаться наедине со своими мыслями. Девушка постоянно что-то убирала, чистила, мела. То она до седьмого пота натирала воском старинную мебель и дубовые панели, то скребла до блеска полы, то вытирала пыль, то штопала белье… пока не валилась с ног.
