Могильщик обгрыз хрящики с последней куриной ножки и бросил тонкие белые остатки на горку костей на своей тарелке.
— Готов спорить на бутылку, что у него сегодня ничего не получится, — сказал он, понизив голос.
Эд Гроб посмотрел на свои наручные часы.
— И спорить не стоит, — ответил он столь же тихо.
— Сейчас уже без пяти двенадцать, а она заканчивает в одиннадцать тридцать. Ты думаешь, она ждет его?
— Нет, но он-то думает, что ждет…
Они исподтишка взглянули на человека, сидевшею в углу возле плиты в старом деревянном кресле. Это был низенький лысый толстяк с круглым, черным, подвижным лицом прирожденного комедианта. Он был полностью одет для улицы, за исключением пальто. Он бросил на них умоляющий взгляд.
Это был мистер Луис, муж мамаши. Начиная с первого года, он каждую субботу встречал на следующей за 125-й улицей железнодорожной станции маленькую горячую темнокожую официанточку из кафетерия Фишера.
Но мамаша Луиза завела бульдога. Это была шестилетняя собака грязно-белого цвета с пастью настолько большой, что могла бы без труда проглотить взрослую кошку. Бульдог сидел прямо напротив сияющих туфель мистера Луиса и смотрел в его безнадежное лицо тяжелым немигающим взглядом. Его розовая пасть была широко открыта, словно он задыхался в густых испарениях, а красный язык свесился до самой груди. Перед ним на полу растеклось большое мокрое пятно от капающей слюны, словно он не желал ничего иного, как отведать жирного черного мяса мистера Луиса.
— Он хочет, чтобы мы помогли ему, — прошептал Эд Гроб.
— И дали бы собаке сожрать себя вместо него.
Мамаша Луиза посматривала на них от плиты, на которой она помешивала варево в кипящих котлах. Она была потолще мистера Луиса, но и повыше его. Одета она была в шерстяной купальный халат поверх старого платья из джерси, из-под которого выглядывал еще один слой шерстяного нижнего белья. Поверх купального халата она повязала черную шерстяную шаль, голова ее была защищена мужской касторовой шляпой с загнутыми вверх полями, а ноги она всунула в меховые охотничьи боты.
Она была «гичи», родившаяся и выросшая на самом юге Южной Калифорнии. Гичи — потомки беглых африканских рабов и индейцев из племени семинолы, живших в Каролине и Флориде. Ее родной язык был смесью африканских диалектов с языком семинолов, а на английском она говорила со странным, неопределенным акцентом, чем-то похожим на карканье вороньей стаи.
— О чем это вы, два палысмена, шептаетесь та серьезно? — спросила она подозрительно.
Потребовалось некоторое время, чтобы они оба поняли, что она сказала.
— Мы держим пари, — ответил Могильщик с невозмутимым видом.
— Нет, уже не держим, — возразил Эд Гроб.
— Вы палысмены, — сказала она ворчливо, — о том только и думаыти, чтоб своыми балшыми пыстолетами наделать дырок в головах у честных людей.
— Если они честные, то нет, — опроверг Могильщик.
— Не говори мне, — сказала она убежденно и скривила свои толстые чувственные губы. — Я сам видел сваыми глазами… Порете взрослых людей так, как будто они дети. Мыстер Луыс не одобряит это, — прибавила она, переводя хитрый взор с безнадежного лица мистера Луиса на роняющего слюни бульдога. — Ну-ка, мыстер Луыс, иды и покажы этим палысменам, как ты сейчас арыстуешь для них грабителя на поезде.
Мистер Луис благодарно посмотрел на нее и принялся подниматься на ноги. Бульдог встал и угрожающе заворчал. Мистер Луис плюхнулся обратно на свое кресло.
Мамаша Луиза перевела взгляд на детективов.
— Сегодня ночью мыстер Луыс не в настроении, — объяснила она. — Он хочыт остаться здесь и составыть мне кампаныю.
— Да, мы это заметили, — сказал Эд Гроб.
Мистер Луис со страстным желанием посмотрел на длинноствольные никелированные револьверы 38-го калибра, выглядывающие из кобур, висевших на плечах у обоих детективов.
Они услышали, как входная дверь в лавку открылась и с шумом захлопнулась. Раздались шаги. И затем пропитой голос позвал:
— Эй, мамаша Луиза, иди-ка сюда и дай мне горшок этого застывшего студня из требухи.
Она пошла, переваливаясь, сквозь занавешенную дверь, ведущую в лавку. Они услышали, как она открывает пятигаллоновую флягу и скребет по ее стенкам, а затем послышались протесты покупателя:
— Я же не просил у тебя жидкого варева. Я хочу застывшего студня.
И тут же ее ответ:
— Если ты хочышь есть студынь застывшим, выстави его наружу и остуды; сейчас такая холодина…
Могильщик сказал:
— Мамаша Луиза никак не может привыкнуть к этому северному климату.
— У нее достаточно жира, чтобы сохранять тепло даже на Северном полюсе, — ответил Эд Гроб.
— Беда в том, что там ее жир застынет.
Мистер Луис попросил жалостливым голосом:
— Пусть один из вас, джентльмены, застрелит его ради меня, — он быстро взглянул в направлении занавески на дверях и прибавил: — Я заплачу вам.
— Его так просто не убьешь, — торжественно ответил Эд Гроб.
— Пули только отскочат от его башки. — дополнил Могильщик.
Мамаша Луиза вернулась и подозрительно посмотрела на своего мужа. Затем она сказала детективам:
— Ваша машина разговаривает.
— Иду на связь, — сказал Могильщик, вставая на ноги прежде, чем успел договорить.
Он сунул руку в рукава мундира, сдернул шляпу с вешалки и прошел сквозь дверную занавеску, нащупывая на ходу второй рукав.
Бульдог перекатил свои розовые глаза на его удаляющуюся фигуру, а затем — на мамашу Луизу для дальнейших инструкций. Но она оставила его без внимания. Она жалобно разговаривала сама с собой:
— Ох, беда, всыгда беда в этом дурном городе…
— Здесь нет закона, — перебил ее Эд Гроб, надевая китель. — Народ режет один другому глотку, а затем со спокойной совестью отправляется по своим делам.
— Это лучше, чем людей убивал закон, — возразила она. — Вы не можыте заплатить за одну смерть другой смертью. Справыдливость — это не рынок, где меняют вещи.
Эд Гроб водрузил шляпу на голову и поднял поля, а затем надел шинель.
— Скажи это избирателям, мамаша, — проговорил он рассеянно, снимая шинель Могильщика и расправляя ее рукава. — Не я придумал эти законы.
— Я скажу это всякому, — проговорила она.
Поспешно вернулся Могильщик. Его лицо стало неподвижным.
— Там на улице словно ад разверзся, — сказал он, просовывая руки в рукава шинели, которую подал ему Эд Гроб.
— Нам сейчас лучше было бы прыгнуть в него, — сказал Эд Гроб.
Бульдог, не обращая внимания ни на кого, кроме мамаши Луизы, двинулся к занавешенной двери, чтобы заслонить ее. Когда Могильщик пошел на него, он напряг лапы и зарычал.
Длинный и никелированный револьвер Могильщика внезапно оказался в его руках, как на представлении фокусника, но мамаша Луиза — бросилась к собаке и оттащила ее, прежде чем та успела причинить какой-нибудь вред.
— Не их, Лорд Джим, не их… — закричала она. — Этих ты не сможышь остановить ничем. Они мужчины.
4
Рация в маленьком побитом седане, оставленном возле «Свиной лавки, открытой день и ночь» мамаши Луизы, все еще говорила, когда они вышли на улицу. Могильщик сел за руль, а Эд Гроб обошел машину и уселся на сиденье рядом с ним.
Лавка находилась на 124-й улице между Седьмой и Восьмой авеню, и автомобиль направился по направлению к Седьмой.
«Париж-бар» располагался по прямой к северу от 125-й улицы, на полпути между «Аполло-баром» и «Палм-кафе».
Пешком туда было десять минут ходьбы, если вы направляетесь на богослужение в церковь, и две с половиной минуты, если ваша старуха гонится за вами с бритвой в руках.
Когда Могильщик нажал на стартер, Эд Гроб засек время по своим часам. Их маленькая машина, возможно, и выглядела как кривоногая черепаха, но бегала она как антилопа.
Они проследовали мимо отеля Терезы, двигаясь навстречу уличному движению, включив фары и сирену. Парней, выглядывающих из окон вестибюля, словно ветром сдуло, когда они пронеслись как ураган. Это заняло тридцать три секунды.
Две патрульные машины и черный седан лейтенанта Андерсона стояли перед «Париж-баром», занимая все свободное пространство перед заведением. Если не считать сгрудившихся в кучу копов, улица была пуста.
— Убит-то белый, — сказал Могильщик.
— Не иначе, — отозвался Эд Гроб.
Они имели в виду, что ничто иное, кроме факта, что убит белый, не могло бы отпугнуть черных обитателей квартала от столь занимательного зрелища как место происшествия после убийства.
— Приготовьтесь к прыжку, — сказал Могильщик, круто сворачивая на тротуар и втискивая машину между крайним автомобилем и пожарным гидрантом.
И не успел он нажать на тормоз, проскочив тротуар и чуть не врезавшись в витрину аптеки, соседствующей с «Париж-баром», как они увидели три фигуры, распростертые на асфальте.
