закопаю в самом глухом, забытом богом уголке Аргрема. Понял?
Он не отвел взгляда, не смутился. Его лицо осталось невозмутимым, но в глубине глаз я увидела не вспышку гнева, а стальную уверенность.
— Беречь ее — моя единственная и добровольная обязанность, Роана. Ее семья — теперь и моя, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как заклятие.
И в этот миг я поверила. В его взгляде была та самая преданность, которую я когда-то видела в глазах своей матери, когда та говорила об отце. Нежность, предназначенная только одной женщине во всей вселенной. Что-то щелкнуло внутри, и на душу опустилось хрупкое, но настоящее умиротворение.
Поздравив Мор сжатием руки, я пошла собирать походную сумку, укладывая вяленое мясо, черствый хлеб, кусок сыра, сверток со сменой белья и флягу с водой с автоматической точностью солдата, идущего на поле боя.
Мы выступили с рассветом. Наша тройка — я, Мориса и Раша — двигалась в привычном боевом порядке, бесшумно скользя меж высохших, скрюченных деревьев. Мы перебрасывались короткими, обрывистыми фразами, но в воздухе висело нечто большее. То самое чувство предвкушения, что мучило меня с утра, сгущалось с каждым шагом, смешиваясь с липким, тошнотворным страхом. Впервые в жизни эти две противоположности бушевали во мне с равной силой, разрывая душу на части. Я мысленно прощалась с этим лесом, с небом, с этим проклятым миром. «Хорошо, что она пристроена. Теперь мне есть за что умирать», — пронеслось в голове в тот миг, когда мы вышли на окраину огромного поля, покрытого блеклой, выжженной травой, упиравшегося в линию темного, неестественного леса.
Разведя скудный, почти ритуальный костер, мы начали последние приготовления. Я точила свой меч — верный клинок, чья рукоять залоснилась от прикосновения моих пальцев. Он был не просто оружием; он был продолжением моей руки, вместилищем памяти о десятках убитых тварей. Неподалеку Рисса, ее дочь Гелла и маги ожесточенно спорили о тактике. Халл, его лицо перекошено высокомерием, и молчаливый Мирей яростно жестикулировали, тыча пальцами в карту. Рисса, чьи двести пятьдесят шесть лет были выжжены на ее лице шрамами и пеплом сотен сражений, стояла насмерть. Ее светлые уши были прижаты к голове в немой ярости, а белый хвост с когда-то откушенной верхушкой хлестал ее по бокам, словно плеть. Еще мгновение — и чаша терпения переполнилась бы. Но тут Ласси, до этого молча наблюдавший, положил тяжелую руку на плечо Халла и что-то тихо, но властно прошипел ему прямо в ухо. Тот замолчал, его лицо залила багровая краска. Ласси развернулся к Риссе и коротко кивнул:
— Твоя правота доказана кровью, а не словами. Делаем, как говоришь.
Напряжение спало, словно перерезали струну. Уши Риссы медленно распрямились, хвост утих. Я почувствовала острое, злое удовлетворение, глядя, как Халл, сжав кулаки, с рычанием отступает в тень. И тогда воздух начал звенеть. Словно натягивалась струна, готовая лопнуть. Мех на моей спине и предплечьях встал дыбом. Мы все, до единой, почувствовали это кожей, нутром — прорыв близко. Мы затоптали костер, и пепел смешался с пылью.
Заняв позиции, мы выстроились в боевые тройки. Маги встали за нашими спинами — живой щит, чья задача была пропускать через себя боль нашего мира, выстраивать барьеры из синеватой дымки и насыщать силой наши клинки, чтобы они горели в руках. Ожидание было недолгим и мучительным. Воздух сперва задрожал, как желе, потом завизжал, разрывая барабанные перепонки. И в пятидесяти метрах от нас пространство разорвалось с оглушительным, рвущим душу хлопком.
Из кроваво-черной дыры, расползающейся, как гниющая рана, хлынули кошмарные существа. Трехметровые рептилии, покрытые слизкой, переливающейся чешуей, бежали на кривых, неестественно согнутых лапах, и запах гниющей плоти, едкий и сладкий, разъедал ноздри. Бесформенные черные тени, полметра ростом, отскакивали от земли, как брызги жидкой тьмы, — их можно было уничтожить только огнем. И были другие, безымянные уродцы, будто падший бог, помешанный на уродстве, лепил их из гнили, кошмаров и обломков костей, стараясь превзойти сам себя в каждом новом творении. Начался ад.
Я ринулась в самое пекло, и мой меч, зачарованный магией, пел в воздухе, рассекая плоть тварей с мокрым чавкающим звуком. Синеватая дымка защитных чар окутала нас, отталкивая липкие щупальца темной магии. Сверкающие огненными стрелами снаряды пронзали черных слизней, те взрывались, разбрызгивая вязкую смолу — это работал Ласси. «Маги, оказывается, стоят своего хлеба», — мелькнуло у меня в голове, пока я на бегу, как всегда, следила за Морисой и Рашей.
Мы держали строй, сдерживая натиск, работая как части одного смертоносного механизма. И вдруг из портала выползло Нечто, от чего кровь стыла в жилах. Шестиметровый горб из переплетенных мышц, покрытый шипами, сочащимися ядовитой слизью. Его голова была уродливо обтянута клочьями меха, словно содранного с живого существа, а тело покрывали гноящиеся, кровоточащие язвы. Оно двигалось на четырех мощных, как стволы деревьев, лапах, увенчанных когтями, способными распороть землю. От его появления по нашему строю пробежала судорога ужаса; послышались крики — кого-то успели ранить. И среди них — пронзительный, истеричный, животный визг. Халл.
Инстинктивно обернувшись, я увидела, как один из ящеров, воспользовавшись его паникой и попыткой бегства, вцепился в плечо мага, тряся его, как тряпку. Хоть он и был мерзавцем, но смотреть на это было жутко. Он был живым, разумным существом, пусть и ничтожным. Мы с девчонками молча переглянулись. Одного взгляда было достаточно. Пропустить это чудовище — значит подписать смертный приговор беззащитному поселению, где остались старики и дети. Рисса была на другом конце поля, отбиваясь от ящеров вместе с молчаливым Дэрчем. Увидев гиганта, она отчаянно рванулась бы к нам, но ее сдерживал плотный строй врагов. В ее глазах я прочла тот же приказ, что родился в моей душе: действовать сейчас! И тогда то странное, тревожное чувство, что не давало мне покоя все утро, вдруг кристаллизовалось в груди, превратившись в ясное, холодное, неотвратимое знание. Осознание того, что должна сделать я, и только я.
Моя кровь вспыхнула, закипела, затопила сознание огненной волной. Я вошла в режим берсерка. Это было похоже на внутренний взрыв. Кожа на руках и спине загрубела, став прочнее стали, с тихим скрежетом из фаланг пальцев выросли длинные, острые как бритва когти, отливавшие синевой. Мускулы вздулись, разрывая рукава униформы, тело вытянулось, становясь выше, массивнее, чуждей. Мех почернел, будто обуглился, впитывая весь свет вокруг. А мир в глазах залился багровой, пульсирующей краской. Сила, дикая, всепоглощающая, нечеловеческая, хлынула в каждую клетку, выжигая боль, страх, ния. Эта ипостась — наследие моих предков, редкий дар, просыпающийся
