«Черт с ней!» – в сердцах решил Гор. Гораздо труднее сказать жене «нет».
Получить миллион долларов за то, чтобы сбросить акции Элен Жано в другие, руки, вполне реально; к тому же просители были анонимными.
Главное, что все будет шито-крыто.
Гор отложил газету. Куда приятнее думать про миллион долларов, чем просматривать новости.
Именно по этой причине он пропустил на второй странице статью под заголовком: «Компания „Жано пабликейшнз“ накануне краха».
Хамелеон хлопнул дверью телефонной будки. Нахмурившись, бросил в монетоприемник десять центов и набрал номер телефона. В трубке раздались гудки: один, второй, третий. Он положил трубку на рычаг, и монета со звоном выпала в желобок. Подождав еще секунд двадцать, он шагнул на Таймс-сквер.
Сейчас здесь пустынно, а вчера было настоящее вавилонское столпотворение. Окна многочисленных порношопов украшали гирлянды фотографий с роскошными женскими телами; кинетоскопы заманивали сценами содома; по улице разгуливали толпы проституток в кроличьих шубах с красными от холода ногами. Гомосексуалисты, качаясь на высоких каблуках, распахивали шубы; изголодавшиеся мальчики в джинсах в обтяжку выпячивали свои зады, демонстрируя их упругость. За деньги покупалось все.
Светофор мигнул красным, и он, поставив дипломат на землю и закурив, огляделся по сторонам в поисках отеля.
Неподалеку от Бродвея, на Сорок восьмой улице, он нашел то, что искал. Настоящая трущоба! Восьмиэтажное кирпичное здание безобразного серого цвета, на углу бегущая световая реклама «Отель „Занзибар“» и ниже красными неоновыми буквами: «Комнаты от пяти долларов. Приглашаем на время и навсегда».
Место обещало полную анонимность: плати за ночлег и делай что хочешь. Вот и хорошо.
Тихо насвистывая, Хамелеон поднялся по цементным ступеням и открыл дверь.
Вестибюль был еще тот: напоминал нечто среднее между турецкой баней и фойе кинотеатра двадцатых годов. Бра на стенах были на удивление современными, но проржавевшими, с разбитыми или отсутствующими плафонами. Паровое отопление шипело и гудело, как движущийся локомотив.
Справа, в застекленной деревянной будке, сидела утомленная блондинка.
Он кашлянул.
– Мне нужна комната.
– Выбор невелик, – ответила девушка хриплым голосом. – Осталась всего одна.
– Она выходит на улицу?
– Во двор, на парковочную стоянку. Третий этаж. Там действительно тихо.
– Сколько?
– Двадцать баксов в сутки.
– Двадцать? Но на рекламе всего пять!
– Да, – ответила она устало, – я знаю. Реклама устарела. Или платите, или уходите.
Он вздохнул:
– Ладно. Оформляйте на неделю.
Она протянула ему регистрационную книгу и, машинально пробежав глазами его данные: А. Саму-эль, Вашингтон, округ Колумбия, подумала: «Хоть какое-то отличие от всех этих живущих здесь Джонов Смитов».
– С вас сто сорок баксов.
Он достал бумажник и отсчитал деньги.
– Комната три-ноль-четыре, – сказала она, бросая на стойку ключ и десять долларов сдачи. – Это на третьем этаже. Лифт справа. – Она кивнула в сторону лифта. – Оставляйте ключ на доске, когда уходите.
– Конечно, – ответил он, поднимая с пола дипломат и направляясь к лифту.
Комната триста четыре превзошла все его ожидания: тесная, убогая, неглаженое постельное белье…
Он раздвинул вылинявшие шторы и посмотрел вниз. Лучшего места и не выберешь. Кругом административные здания, рядом полупустая стоянка для машин. А вот и черный ход. С наступлением темноты он может пользоваться им, а если вести себя осторожно, то можно и в течение дня. Главное, что отель «Занзибар» расположен вдали от сверкающих огней высшего общества, куда он должен проникнуть. Пусть его сожрут клопы, но, когда дело будет сделано, полиция станет искать среди респектабельных господ, а не в дешевых гостиницах.
Он задернул шторы и отошел от окна. Поставив на кровать дипломат, открыл его. Пока все идет по плану. На автовокзале в разных ячейках камеры хранения он нашел ключ и дипломат.
В дипломате лежала аккуратно сложенная одежда. Хамелеон небрежно бросил ее на пол. Затем, вытащив нож, вспорол подкладку и улыбнулся, нащупав бумагу.
– О бэби! – прошептал он. – Сладкий, сладкий бэби. Чего не сделаешь ради тебя.
Он вытащил из-за подкладки двадцать шесть конвертов и сразу открыл двадцать пять, что потолще. В каждом конверте лежали новенькие, хрустящие стодолларовые купюры. Аккуратно сложив их в стопку и послюнявив палец, он быстро пересчитал. Общая сумма составляла пятьдесят тысяч долларов.
Первый взнос за убийство.
В двадцать шестом конверте оказалась газетная вырезка. Он медленно развернул ее и присвистнул, рассмотрев фото первой женщины, которую ему предстояло взять на мушку. «Как жаль, – промелькнуло в голове. – Она красива, эта дама. И у нее нет ни единого шанса». Во всяком случае, с ним: Хамелеон считался лучшим киллером в этом бизнесе. Он закурил сигарету и посмотрел на подпись под фото: Элен Жано.
Глава 3
«Жано-билдинг» располагался на углу Пятой авеню и Двенадцатой улицы. В окружении старых солидных построек, он смотрелся как ослепительный бриллиант. Для проектирования этого девятнадцатиэтажного здания Элен наняла Кенина Роша, Джона Динкелу и членов Академии художеств.
И она получила именно то, что хотела. Башня с угловыми зеркальными стенами стала прообразом «Юнайтед-Нейшн Плаза-отель», завоевавшего впоследствии ряд премий. При утреннем освещении «Жано-билдинг» смотрелся как холодный застывший айсберг, днем его стены отражали интенсивное движение и жизнь улицы, а ночами он как бы сиял мириадами свечей. Но наиболее впечатляющим он был на закате: умирающее солнце, отражаясь в зеркальных стенах, делало его похожим на пламя.
В половине десятого, когда Элен взялась за ручку своего белого «роллс-ройс-силва-клауд» с нью-йоркским номерным знаком «ЭЖИИ», фасад здания отливал серебром. Прохожие стали с интересом оборачиваться. Впрочем, где бы Элен ни появилась, ее всегда замечали. Это объяснялось как положением в обществе, так и ее необычной красотой.
По слухам, ей было под тридцать, на самом же деле Жано исполнилось тридцать восемь, и она владела контрольным пакетом акций «Элен Жано интернэшнл инк.», своей издательской империи. Стройная, ростом около метра шестидесяти, она всегда держалась с королевской грацией. Тонкие черты ее овального лица были такими же изящными, как и у дрезденских фарфоровых статуэток, а глаза поражали необыкновенным фиалковым цветом. Впрочем, фиолетовый нередко сменялся цветом дымчатого аметиста, а порой, вспыхнув, радужка сияла словно россыпь сапфиров. Роскошные черные волосы только подчеркивали ее изящный профиль, полные чувственные губы и фарфоровой белизны зубки.
