к себе внука. — Работы нет, перспектив нет. Вот и едут кто куда. Моя доча в Питере, пишет — хорошо устроилась. А я тут... картошку окучиваю.
Алевтина отвернулась к окну, чувствуя, как к горлу подступает комок. Эти разговоры были словно эхом её собственных мыслей.
— А ты, девонька, тоже небось из столицы возвращаешься? — мягко спросила пожилая соседка, заметив её взгляд. — Учёба там? Или работа?
- В университет ездила поступать.
- Поступила?
- Да,поступила.
- Ну поздравляю! Эх, молодость... — вздохнула женщина. — Всё кажется, что там, за горизонтом, счастье. А оно, может, здесь где-то рядом лежит, да мы его не видим.
Автобус подпрыгнул на очередной колдобине. Кто-то сзади выругался сквозь зубы:
— Когда ж дорогу-то починят? Деньги выделяют, а толку... —
Да кому мы тут нужны... — философски заметил мужчина впереди. — Вот в Москве — там да. Там всё для людей.
Алевтина закрыла глаза. Голоса сливались в монотонный гул, похожий на шум далёкого моря. Она думала о том, как быстро меняется жизнь: ещё вчера она была будущей студенткой с большими планами, а сегодня возвращается в родной посёлок растоптанная в самых искренних чувствах. За окном проплывал знакомый поворот к её дому. Сердце сжалось от тоски и неясной тревоги: что ждёт её там? И сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать себя свободной?
Вот и их дом — старый, вросший в землю, но такой уютный и родной.
Мать, Анна Петровна, уже стояла у калитки, вытирая руки о передник. Увидев дочь, она всплеснула руками и поспешила к остановке.
— Ну что, Алевтинка? Поступила? — голос матери дрожал от волнения.
— Поступила, мам, — тихо ответила Алевтина, обнимая её. От матери пахло домом, пирогами и лекарствами. — На экономический.
Мать отстранилась, вглядываясь в лицо дочери. Радость в её глазах смешивалась с тревогой.
— Ну слава Богу. А чего ж такая бледная? Устала с дороги? Пойдём, я тебе баньку истоплю, с дороги-то помыться надо.
Следующие недели потекли медленно и вязко. До начала учебного года оставалось ещё два месяца — целая вечность. Алевтина помогала матери по хозяйству: полола грядки, носила воду из колодца, кормила кур. Мечта о вузе и московской квартире словно отодвинулась на задний план, уступив место привычной деревенской суете.
Но через три недели всё изменилось. По утрам её начало мутить. Запах жареной картошки вызывал отвращение, а от вида парного молока желудок сводило спазмом. Анна Петровна заметила это сразу. — Что это с тобой, доча? Никак заболела? — спросила она за завтраком, глядя, как Алевтина с трудом заставляет себя проглотить ложку каши.
— Не знаю... Тошнит что-то... Может, отравилась чем. Мать нахмурилась и ушла в огород, но Алевтина видела, как она несколько раз украдкой перекрестилась и покачала головой. Вечером подозрение перешло в уверенность.
— Ты никак беременная? — прямо спросила мать, когда они остались одни в доме. В её голосе не было упрёка, только усталая обречённость. Алевтина замерла. Эта мысль ужаснула её сама по себе, но ещё страшнее было то, что за ней следовало.
— Нет... не может быть... — прошептала она, но голос предательски дрогнул.
На следующий день к ним зашёлВитька, местный тракторист. Он давно оказывал Алевтине знаки внимания: дарил полевые цветы, приглашал на танцы в клуб. Он был простым, грубоватым парнем, и она никогда не воспринимала его всерьёз. Он смущённо топтался у калитки, мял в руках кепку.
— Слышь, Аль... Я это... поговорить хотел. Слышал я... ну... про твоё положение.
Алевтина вспыхнула. В деревне слухи разлетались со скоростью ветра.
— И что? — холодно спросила она.
— Выходи за меня замуж, — выпалил он на одном дыхании и поднял на неё глаза. Взгляд был честным и немного испуганным. — Я не какой-нибудь там... Я работать буду. Дом поправим. Ребёнка поднимем. А учиться... ну, потом доучишься. Или заочно.В общем,завтра зайду за тобой, прогуляемся.
Он предлагал ей выход. Спасение от позора. Стабильную, простую жизнь здесь, в деревне. Он предлагал ей забыть о Москве, о вузе, о балконе с фиалками. Алевтина смотрела на него и видела своё будущее: покосившийся дом, вечные заботы о хозяйстве, пелёнки, крик младенца и лицо этого простого парня напротив за ужином. Мечта разбилась вдребезги, как упавший стакан. Что делать? Принять его предложение — значит похоронить себя заживо в этой глуши. Отказать — значит стать матерью-одиночкой с клеймом«принесла в подоле», без образования и перспектив. Оба пути вели в тупик.
На следующий день.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая пыльную улицу в тёплые оранжевые тона. Алевтина сидела на крыльце, перебирая в памяти события последних недель. Тишину нарушил звук приближающегося трактора. Она сразу узнала этот натужный, хриплый гул — так работал старенький«Беларусь»Витьки. Он остановил трактор у их калитки, заглушил мотор, который ещё пару раз чихнул и затих. Витька спрыгнул с высокой ступеньки, вытирая руки промасленной тряпкой. На нём была выцветшая клетчатая рубашка с закатанными по локоть рукавами, открывавшими сильные, загорелые руки в мелких царапинах и машинном масле. Его лицо, обычно добродушное, сейчас было сосредоточенным и немного напряжённым. Светлые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Он подошёл к забору, неловко переминаясь с ноги на ногу.
— Аль... это... слышь, — начал он, не глядя ей в глаза и ковыряя носком тяжёлого ботинка сухую землю. — Сегодня в клубе танцы будут. Магнитофон новый привезли, говорят. Пойдёшь?
Алевтина подняла на него взгляд. Она видела его искреннее волнение, его желание сделать для неё что-то хорошее, простое и понятное ему. Но внутри у неё всё сжималось от тоски. Она вспомнила московские проспекты, где неслись дорогие автомобили, запах Андрея и нежность его ласковых рук...
— Вить... — тихо сказала она, и в её голосе не было ни капли кокетства. — Я не знаю. Что-то не хочется.
Он наконец посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула обида.
— Да ладно тебе. Чего дома-то сидеть? Посидим, потанцуем. Я ж не просто так... Я ж тебе вчера предложение сделал. А это... ну, это так, чтобы ты не думала, что я только про хозяйство.
Алевтина вздохнула. Его прямота и простота сейчас казались ей невыносимой грубостью.
— Вить, ты хороший парень, правда, — начала она осторожно. — Но танцы в клубе... это не то. Это всё... как из другой жизни.
— А какая тебе жизнь нужна? — он нахмурился, и его простое
