После 1812-го две трети дворянок в монастырь подались... Вот и смеялся я, как последний дурак. И не стыжусь.
Пушкина вывели.
Вскоре после первой перемены блюд Государь пожелал "развеяться на стишатах".
Пушкин прочел "Моцарта и Сальери" под копченую стерлядь в белом вине и раков в сметанном соусе. Шум стоял такой, что даже нам с Государыней, а мы сидели к чтецу ближе всех, едва было слышно, а что слыхал Государь, сидя в той стороне стола - Бог весть. Впрочем, ему все понравилось, ибо всю дорогу он комментировал пьесу на ухо Пушкиной, а та всеми силами старалась не прыснуть от его шуток на сцене отравления Моцарта.
Мне же, к примеру, очень понравилось. Да и Ее Величество, которая сперва была так шокирована поведением Государя с его новой шлюхой, увлеклась сей великой трагедией, и подала пример к бурным аплодисментам.
Я был настолько рад успеху Александра Сергеевича, что считал вечер несомненно удачным. Ведь сама идея пригласить Пушкиных имела смыслом не только угодить Государю, но и предотвратить очередную ссылку поэта, подготовленную Августейшим семейством. Государь желал спровадить докучного мужа, Государыня думала, что у его жены достаточно Чести, чтоб не быть на балах в отсутствие мужа. (Государыня ошибалась -- мадам Пушкина даже родила двух детей в отсутствие мужа, - долговязого, белокурого, сероглазого Сашеньку и столь же белокурую и сероглазую Натали. При том, что сама Пушкина была кареглазой шатенкой, а Пушкин -- догадайтесь с трех раз. Общество было просто шокировано!)
Ах, если бы Пушкин чаще прислушивался к словам, а еще лучше интонациям Государыни! Не знаю, удалось ли бы мне спасти его от судьбы, но от материальных трудностей он избавился б наверняка... Государыне вправду понравилась его пьеска, ведь Ее Величество в душе необычайно сентиментальна, и всем своим видом она уже выказала свою благосклонность, но тут...
Государыня собиралась уже уезжать и даже предложила Пушкиным место в третьей карете, и сам Пушкин тоже было оделся, но тут Государь примчался в очередном туре мазурки, и, не переставая кружить Натали, закричал:
- "Браво, Пушкин, мы поставим вашу трагедию в Мариинском! Останьтесь и после танцев мы обсудим актеров и декорации".
Я стал делать знаки - уезжайте! Уезжайте немедленно! Скажите, что у вас болит зуб. Скажите, что у жены на заднице чирей. Скажите, что хотите, только - уезжайте!
Черт бы побрал всех этих поэтов... Стоит сказать им, что они - вторые Гомеры и все...
Лицо Пушкина расплылось от удовольствия, он передал слуге уже готовую шубу жены и сам стал раздеваться. Его Величество, не прекращая танца, унесся с Пушкиной по паркету Бог знает куда, а Государыня...
Только я, ее кузен, профессиональный жандарм, смог бы заметить эти на миг проявившиеся желваки, этот чуть искоса и исподлобья брошенный взгляд, эти побелелые следы ногтей на ладони, когда она протянула мне руку для прощального поцелуя. И только я, сын своей матери - урожденной баронессы фон Шеллинг смог понять скрытый смысл реплики моей кузины:
- "Поздравляю Вас, Пушкин. Я слыхала, мой муж готов поставить вашу вещичку... Мило. Весьма любопытно. Желаю удачи".
Пушкин не понял немецкой фразы и рассыпался в благодарностях, а я закрыл глаза и докончил речь Ее Величества так, как это бы сделала моя матушка - "Она теперь тебе пригодится".
Что ж... Пушкин выказал себя идиотом. Когда кузина уехала, я хотел подойти к нему и объяснить, что ему теперь не выбраться из долгов, а пьеска его теперь - тьфу, а не пьеска. Но он бы так счастлив, что у меня просто не хватило духу сказать ему, что теперь, после этих слов Государыни на его спектакль придут только круглые дураки, да нищие. И первые весьма скоро станут вторыми, если вздумают тягаться с Империей кошельками. (Государь в реальности -- нищ, как церковная крыса. Все, что есть в доме Романовых -приданое Государыни, да свадебные подарки невесте от моей матушки.)
Впрочем, Пушкины из самых бедных фамилий и поэт мог и не знать, каковы законы больших денег. Так что после уезда Государыни мне стало так жаль Пушкина, что я даже предложил ему выпить со мной. Во время всего нашего разговора он все тянул шею и пытался высмотреть благоверную в гуще танцующих. Куда там... Там уже начались жмурки...
Я плохо помню, о чем мы с ним говорили. Я рассказывал ему истории из моей жизни и о том, что Сальери его - пошлый дурак и чистый куренок против настоящих злодеев, вроде моей родни. С обеих сторон. Еще я сказал ему, что в восторге от его пьесы, если бы не одно "но". Бомарше, которого я числю гением, и вправду - убийца. Хотя бы потому, что долго возглавлял "английский отдел" французской разведки, а у такого человека руки не могут не быть по локоть в крови.
Да и что такое "злодейство"? Могут ли действия, совершенные во благо Империи, считаться "злодейскими"?
Мы заспорили, и я, по причине чересчур много выпитого, припомнил многое из того, о чем, как мне казалось, забыл многие годы назад. Пушкин слушал меня, раскрыв рот, а потом не выдержал и сказал:
- "Александр Христофорович, да поймите же вы, - это надобно рассказать. Это - подлинная история Государства Российского! Хотите... Хотите, я напишу с ваших слов книжку?"
Помню, как тут же я протрезвел и ответил:
- "Дурак ты... Думай, что говоришь. Это мне, - Бенкендорфу, сойдут с рук такие истории. Я же ведь им кузен... А ТЫ - кто?"
Пушкин обиженно замолчал, поморгал, да на том дело и кончилось. А ведь я и вправду загорелся уж написать, но... Дела. Шпионы, преступники, вольнодумцы, да якобинцы... И закрутилось.
x x x
Я пишу эти строки сегодня - 4 октября 1841 года. Полчаса назад от меня ушел мой личный врач и кузен - Саша Боткин. Мы с ним выпили и расставили точки над "i": второй инфаркт -- последний звонок, о третьем я даже и не узнаю. Сперва он все стращал меня всякими ужасами, а потом махнул рукой, выпил водки и произнес:
- "Ни в чем себе не отказывай, - сердце изношено до предела, остается уповать только на Волю Божию. Год, от силы - два. Ты никогда не слушал моих советов, не слушай и теперь: пей, гуляй, делай, что хочешь, - медицина бессильна", - а потом вышел, и я услыхал, как за дверью тонко заплакала моя Маргит. Стало быть, - все...
Знаете, на моем последнем дне рождения жандармы преподнесли мне в дар томик сказок Андерсена, и Дубельт торжественно произнес:
- "В Китае все жители - китайцы. Даже сам Император - китаец", - а потом с ехидной усмешкой добавил, - "А в России все - русские. Даже сам Бенкендорф - русский!"
Общий смех был воистину гомерическим, и я так растерялся, что даже отобрал книжку у Дубельта и заглянул туда. Сказка называлась "Соловей" и в ней не было ни слова про меня и Россию.
Зато было там о другом... В дни моего инфаркта я воочию видел всех тех, с кем меня сводила моя бурная судьба. Одни стояли по одну сторону кровати и рассказывали о том, что я сделал хорошего. Другие же шептались о моих дурных делах. И их было - больше... Или, по крайней мере, - их голоса были громче.
Очень тяжело признавать, что в Империи кто-то меня не любит. Когда умирала матушка, она не просила меня ни о чем, но я знал последнее ее желание. И пригнал целый корабль с освященной землей -- прямо из Палестины. Матушка дождалась и была счастлива знать, что упокоится не в трефной земле.
Но дальше были проблемы -- Рижский архиепископ объяснял мне, что не против захоронения -- хоть в Домском соборе, но мою землю на лютеранское кладбище он не допустит. Против захоронения в нашем же кладбище были все члены Ложи и даже -- Учителя. Средь латышей могли быть неверные мысли.
Тогда я насыпал холм "освященной земли" в моем Вассерфаллене и там воздвиг усыпальницу. Когда в 1837 году у меня был первый инфаркт, я послал корабль за землей для себя. Меня остановил Миша Сперанский. Самый мудрый из всех моих родственников сел рядом с моею постелью и спросил у меня:
- "Знаешь ли ты, чем кончилось с Кромвелем? Его через много лет после смерти выкопали и повесили роялисты".
Я тогда усмехнулся и отвечал:
- "Кромвель был узурпатором и не смог оставить за собою потомства. У меня нет и не может быть сыновей -- "проклятье фон Шеллингов" обрекло меня на кучу девочек. Поэтому именно мой кузен стал Царем, - в племянниках я вижу все мое будущее".
Гроссмейстер "Востока" долго сидел и молча жевал губами, не зная, как продолжать, а потом еле слышно сказал:
- "Вильгельм Оранский привел на трон внучатых племянников. Много ли доброго сказали они в его Честь? Граф Варвик слыл "делателем королей" ради трона племянников. Его убили именно потому, что никто не хотел быть ему слишком обязан.
Толпа верит, что Трон -- Благословение Божье и Божий Промысел, но мы то с тобой знаем, как всходят на трон... И как смертны претенденты на высшую Власть... И как они хотят быть "помазаны", чтоб причаститься к бессмертию.
И люди, которые помнят их маленькими, нищими и несчастными, мягко говоря, им -- не нужны. Рассуждая же чисто цинически, - пока ты жив и здоров и мысли такой нет - поднять хвост на тебя.
