Но... Через двадцать лет такой жизни Фридрих принял законы против евреев. И сын пастора - кальвиниста, человек в коем не было ни капли еврейской крови с трибуны Академии усомнился в том, что "арийская раса хоть на гран, хоть в чем-нибудь лучше семитской. Иль в чем-то -- хуже".
Для короля, жившего по девизу "Германия -- прежде всего", сии сомнения прозвучали этаким диссонансом общему торжеству. И для начала король заковал "дурака" в кандалы и подержал его чуточку в приюте для сумасшедших. Там прадеду потихоньку удалили все зубы (немецкие медики верили, что "мысли сии от зубов") молоточком и клещиками. А когда "дурак" не унялся, побили по голове маленькой колотушкой (чтоб "мозги встали на место").
Все-таки трибуна Академии -- приличное место, а не частная кухня, чтоб говорить сии гадости. Фу.
Прадед мой не опомнился. Он просто совсем ослеп от побоев и даже союзники Пруссии стали намекать Фрицу, что морить голодом математика -как-то негоже. Особенно, если учесть, что его открытия по баллистике сделали Пруссии лучшую артиллерию того времени.
Когда жид говорит гадости про Германию, это все же понятно. Но когда сие говорит немец, а ему за это "удаляют" все зубы -- это несколько настораживает. И население союзных Пруссии стран начинает чуточку нервничать.
Зубы -- родное. Сегодня их выбили Эйлеру, а завтра придут и выбьют тебе... Неприятно.
Тогда король объявил, что в Пруссии зрел "заговор мирового жидовства", но бравые парни из абвера вовремя всех изловили. Эйлеров же лишили имущества и выгнали из страны.
Пожелала принять изгоев, как ни странно -- Россия.
К той поре у нас была смена власти и бабушка как-то пожаловалась:
- "Наука -- Дар Божий. Она не бывает славянской, иль - не-славянской. И если мужик бил курляндцев на улицах, я не понимаю, как ученые писали доносы на братьев по ремеслу. О том, что те -- немцы. Я не понимаю, как людей, живших на благо России, пытали за Кровь!
Я не понимаю, как можно третировать умниц, - да кем?! Немытым дурнем из Холмогор! Лишь потому, что он красовался в лаптях, да утирал нос рукавом! И это называлось -- народной наукой!!
Почему мушкеты и пушки пруссаков стреляют дальше, чаще и лучше нашего? Почему в России до сих пор гребной флот? Почему ни один мост Империи не держит трех подвод с камнем?! И почему в Академии вместо расчетов пишут мне оды?!!!
Зачем мне оды - дайте мне хоть один инженерный расчет! Дайте мне рецепт оружейной стали пруссаков! Почему наш единорог весит в пять раз больше любой прусской пушки и при этом не умеет наводиться на цель?! Кто подписал приказы на аресты и пытки ученых немецкого корня? Я хочу знать, кто за это ответит?!"
Дело сие случилось на Чрезвычайном Заседании Академии Русских Наук и было посвящено странной проблеме. Государыня хотела понять, - если мы выиграли войну у пруссаков, почему на одного убитого немца мы потеряли четырнадцать русских?!!
А вот -- потому.
В день возвращения Эйлеров Государыня написала целую речь. Многие чуяли, что за сим будет разгон "славянистов" из Академии и следствие по доносам и пыткам. Поэтому когда бабушка хотела идти, ее задержали и пестун Наследника Павла -- граф Панин спросил:
- "Что вы намерены делать?"
Бабушка, не подумавши, отмахнулась:
- "Я хочу извиниться от имени всей Империи".
На сие Панин сказал фразу, ставшую исторической (и страшно за сие нелюбимую русской историей):
- "Империя не ошибается. И потому не должна извиняться!"
(В сей фразе ключ к правлению Павла.)
Бабушкин трон был еще шаток и ее звали "немкой". Поэтому Государыня вдруг для всех поклонилась и дрогнувшим голосом отвечала:
- "Ошибаются Императоры. Дозвольте и мне ошибку. Что вам, милый друг, извинения слабой и глупой женщины?"
При этом бабушка, не прекращая поклона, посмотрела исподлобья на наглеца и тот так напугался, что добрых полгода боялся попасться к ней на глаза!
Когда бабушка вышла к Эйлеру, в руках ее была длинная речь. Она увидала перед собой слепого уродца с беззубым, сморщенным личиком. Лицо повелительницы перекосилось, лист с речью затрясся в ее руках. Она вдруг сбежала к моему прадеду с возвышения с троном, обняла его и прошептала сквозь слезы:
- "Простите... Простите мне, если сможете".
Прадед мой с достоинством поклонился и отвечал своим тонким и звонким голосом:
- "Буду служить Вам Верой и Правдой, Ваше Величество!"
Он не смог стать прежним ученым. Пытки навсегда сделали Леонарда калекой. Остаток жизни великий Эйлер провел на постели в окружении своих сыновей -- академиков. Цвета и гордости русской науки. Все они прошли тюрьмы и пытки, но не посрамили Крови и Чести. В общем, как в доброй сказке -- все кончилось хорошо.
Впрочем, нет. Не совсем.
Моя бабушка -- урожденная Софья Эйлер умерла в прусской тюрьме. Официально говорят, что -- на дыбе... (Она, как и все Эйлеры, была слабосильна.) Неофициально же шепчут, что ее насиловали и она умерла под десятым допросчиком.
Я не слишком люблю Пруссию. И -- Германию.
На третий день по "вселению" матушки во дворец, к ней обращаются из Академии с щекотливым заданием, - написать письмо Канту. Государыня всегда хотела "увенчать" созвездие русских ученых величайшим мыслителем и философом нашего времени. Тот же отказывался даже отвечать на письма русским ученым.
История с Кантом весьма щекотлива и прямо связана с историей нашей семьи. В рассказе об Эйлерах я вскользь доложил о "дурне из Холмогор". Речь шла, как вы поняли о Ломоносове. Михаиле Васильевиче (или -- Петровиче) Ломоносове.
Сей господин был сходен обликом с Государыней Елизаветой Петровной, а по времени и месту рождения мог быть сыном Петра. Первого. Доказательств сего родства, конечно же, не было, но сам Ломоносов верил в него и потому пришел из своих Холмогор ко двору "сестры Лизаньки".
Та, в свою очередь, тоже была незаконной, ибо Патриархия утвердила брак Петра с ее матерью лишь в пылком воображении самой повелительницы. (Брак был заключен после установления главенства Синода.) На сем основании Елизавета весьма привечала любого и каждого, кто имел смелость доказать Кровь дома Романовых. А Ломоносов, помимо всего, был великим ученым и родство с ним делало Честь самой Государыне.
Иные люди из бедных родственников становятся Именем Рода. Вот и Романовы по сей день гордятся этим родством. Увы, у всякой медали -- две стороны.
Учился "Михайла Васильевич" за рубежом -- в славной Пруссии. Жил, не скрывая родства с Государыней, и особой приязни с сестрой-венценосицей. А в ту пору как раз создавался прадедовский Абвер. И люди шли в него не за страх, а искренне веря в "предназначенье Германии".
Один из лозунгов тогдашнего Абвера был -- "цивилизуем всех варваров", а дословно -- "Дранг нах Остен", причем не в политическом, или военном, но в первую голову -- в культурном плане. Культура же русских в ту пору, по мнению немцев, была "под польской пятой". Не потому, что всем заправляли поляки, но -- в ту пору наш правящий класс говорил и писал на польский (и французский) манер - "плавною речью". "Ударная" ж речь, характерная для немецкого, английского и нынешнего русского языков, почиталась тогда "простой" и "вульгарной".
Именно выходец из народа, не привыкший к "безударному тону", особо понравился моему прадеду. И Ломоносов чуть ли не с первого дня своего пребывания в Пруссии жил "под крылом" милых абверовцев, учивших его... основам стихосложения. На немецкий -- "ударный" манер.
Когда ж Ломоносов "созрел", его вернули в Россию с женою и дочками. (Госпожа Ломоносова на момент ареста имела уже чин подполковника прусского абвера...)
"Народного самородка" никто здесь не ждал. С первого ж дня несчастного упрекали в луковой вони, сморкании в занавесь, шмыганье носом и вульгарным привычкам. (Двор той поры жил на французский манер -- страшно далекий от жизни России.)
Ломоносов же не стал терпеть издевательства, а начал приводить во двор мужиков, заставляя их говорить с Государыней. Разница в речи простого народа и "плавном тоне" дворянства была столь разительна, что Государыня (очень боявшаяся народного гнева) приняла сторону Ломоносова. Он избран был в Академию, а против него ополчилась вся писавшая братия того времени.
Ломоносов стал отвечать -- слово за слово, посыпались оскорбления и однажды жена посоветовала ему обратиться в Тайный Приказ. (Один из наиболее рьяных противников "мужика" работал с польской разведкой.) Сыщики немедля изобличили шпиона, того обезглавили и... Вскоре жена опять "капнула" информацию -- теперь уже на человека французов. Новое следствие, новая казнь, еще худшие отношения с Академией.
Первое время абвер был точен и действительно давал сведения на шпионов. Тайный приказ постепенно привык к тому, что через Ломоносова приходит верная информация. Еще больше в это поверила сама Государыня. Вскоре возникло такое, что Ломоносов мог прийти в Зимний к кузине и "нашептать" ей на ухо все, что угодно -- через голову Тайных. Те все равно проверяли и привыкали, привыкали, привыкали...
