- "Да, разумеется! Но здесь речь идет о философе, так что Ваше сравнение представляется мне..."
- "Господин полковник, почему Вы не можете себе представить, к примеру, что я спала с Кантом и теперь пишу ему, как любовнику. Вы по-прежнему считаете себя в праве читать это письмо?"
Полковник Тайного Приказа задумывается на пару минут, а потом, светлея лицом, обрадовано восклицает:
- "Но если вставать на такую позицию, мы не смеем читать вообще никаких писем! Где же логика?!"
- "А логика в том, что вообще не надо читать частных писем. Есть другие методы работы. Или Вас в детстве не учили, что подглядывать в замочную скважину - нехорошо?! Недостойно дворянской Чести..."
Полковник щелкает пальцами и говорит секретарю, заклеивающему письмо:
- "Вы слыхали слова этой дамы? Зафиксируйте-ка их в протоколе. Это вольтерьянство. Уважаемая сударыня, боюсь, наша беседа будет продолжена в Тайном Приказе. Разумеется, если делу будет дан ход...
Но у нас в России подобные бумажки часто теряются, так что все будет зависеть только от вашей сообразительности. Кстати, что вы делаете этим вечером?"
Капитан абвера смотрит в глаза полковнику Тайного Приказа, и, к немалому удивлению и смущению последнего, счастливые искорки играют в ее глазах:
- "Простите, я плохо Вас поняла... Вы хотите сказать, что Вы сотрудник Русского Тайного Приказа намерены переспать со мной?!"
- "Ну, зачем так сразу утрировать..."
- "Нет, скажите по Совести, я действительно настолько вызываю желание, что Вы хотите со мной переспать?!"
У полковника ошарашенный вид. Он переглядывается с секретарем, и тот незаметно, но очень выразительно крутит у своего виска. Полковник откашливается и признается:
- "Да, фроляйн, в Вас есть нечто этакое. Но я не имел в виду..."
- "Нет, похоже, Вы меня неправильно поняли. Посмотрите в мои глаза, посмотрите на этот нос, на эти уши! Вы готовы переспать со мной и не боитесь возможных последствий?!"
У русского полковника от изумления отваливается челюсть, а секретарь невольно встает и потихоньку берет со стола колокольчик, чтобы в случае чего позвать караул. Полковник же пожимает плечами:
- "А какие тут будут последствия? Ну, максимум, что для меня может случиться, - Государыня принудит меня жениться на Вас. Но опять-таки - есть в Вас тут что-то вот... этакое! И в сущности я -- не прочь. А что же еще?"
Странная девушка заливается смехом:
- "С Вами, друг мой, - ничего. С Вами - совсем ничего. Вы не в моем вкусе! И я - занята. И сегодня вечером, и вообще, а для Вас - навсегда. Пишите какие угодно бумажки по сему поводу. И, большое спасибо -- Вам", - с этими словами странная девица подскакивает к профессиональному палачу и целует его в щечку. А затем, как на крыльях, вылетает из приемной.
В дальнем углу приемной к стене прикреплено большое зеркало венецианского стекла и если хорошенько прислушаться, можно услыхать, как за ним покатывается со смеху Государыня Всея Руси. Зеркало в углу приемной - с секретом: оно прозрачное со стороны кабинета Ее Величества. Впоследствии, когда тетка во всем признается племяннице, матушка поставит точно такое же в своей рижской приемной.
Да, кстати, если вы настолько же удивлены, как и этот полковник, поясню. Указ 1748 года "О свободе исповедания" вызвал массовый исход наших в Пруссию. Тогда в 1764 году было объявлено, что "лицо еврейской национальности вольно, или невольно вступившее в интимную связь с представителем германского народа поражается в правах и подвергается преследованию, как за мошенничество, или - насилие". (Другими словами, если толпа подонков насилует еврейскую девушку - судят ее, как мошенницу и проститутку.) Это - цветочки.
Ягодки грянули в 1779 году. "Лицо арийской расы (за пятнадцать лет пруссаки из германского народа доросли аж до арийской расы!), уличенное в интимной связи с жидом, или жидовкой (а до той поры мы были еще "лицами еврейской национальности"!) подлежит аресту, лишению всех сословных прав и конфискации имущества"! Если сравнить с указом 1764 года, - можно подумать, что к евреям стали относиться гораздо лучше. Но именно 1779 год положил начало повальному исходу евреев из Пруссии, породив рижскую, волжскую и "новоросскую" диаспоры.
Знаете, когда живешь внутри всего этого, как-то не приходит в голову, что где-то еще есть страны, где к твоему народу обращаются просто по-человечески. Равно как даже полковники Тайных Приказов сопредельной державы могут встать в тупик над этакими указами ближайших соседей, ибо не понимают их причин и не ведают, что такие указы вообще случаются в клинической практике (ибо, на мой взгляд, это именно клиника, а не юстиция). Все в этом мире - весьма относительно.
Что касается ответного письма Канта, оно не заставило себя долго ждать. Мыслитель писал:
"Я не хотел быть понятым так, будто Государыня в чем-то тут виновата. Просто Россия настолько отсталая и языческая страна, что здесь еще в моде человечьи жертвоприношения.
Люди культурные, вроде бы академики пресмыкались перед режимом ужасным, бесчеловечным и даже -- бессовестным во времена королевы Анны. И чтоб как-то себя оправдать им нужно было найти козлов отпущения. Ими-то и стали -немцы. Это не толпа била и мучила Эйлера. Это сама Академия убивала самое себя, мстя себе же за свою трусость. А Бог сие -- не прощает.
Наказание людям сим стало бесплодие. Научное и человеческое. А ученые иных стран перестали ездить в Россию. Отсюда и чудовищная отсталость России в науке.
Люди честные, особенно академики, должны бы сказать -- мы не можем, у нас не хватает знаний, культуры, ответственности... В России же пошли по другому пути -- стали искать врагов и шпионов и вконец себя перебили.
Я верю в русский народ, ибо народу не за что отвечать в преступлениях тех, кто зовет себя "Академиками". Но внучке Эйлера я доложу -- в России нет Академии. Может быть и была, да -- вся вышла. И приезжать туда, да жать руки и объясняться с покойными мне что-то не хочется. Постарайтесь это понять.
Вам же совет. Если вы не хотите бросить науку, бегите из Санкт-Петербурга. Бегите из склепа под именем Академия". И так далее...
Матушка, разумеется, не могла не ознакомить венценосицу со столь важным письмом, а та вдруг устроила из прослушивания целое представление, пригласив на него всех своих фрейлин. Матушка читала письмо, стоя на колене перед "лучшей половиной" русского двора, и не могла отделаться от мысли, что на самом деле это - смотрины, и русские барышни разглядывают ее - высокую, худощавую и немного нескладную с откровенной издевкой. Когда письмо было кончено, бабушка вкратце (сильно смягчив и к удивлению матушки -переиначив) пересказала его для фрейлин на русском, отметив:
- "Это, конечно, отказ, но в самых вежливых тонах и форме. Наш рак-отшельник предпочел свою кенигсбергскую раковину возможности увидать мир, но сие - его право. Я думаю, что вопрос о его приглашении надобно закрывать, но переписку мы продолжаем. И мне кажется, что лучшего писца, нежели наша Шарлотта, нам не сыскать. Прочие-то его ответы были не в пример жестче".
Матушка думает, что дело кончено, когда во время приготовлений к фейерверку к ней в пороховую палатку входит сама Государыня. Она явно навеселе (выиграно еще одно дело с турками), походка ее неровна, на лице блуждает улыбка, руки болтаются из стороны в сторону. Царицу даже покачивает.
При входе она манит племянницу, пьяно целует в обе щеки, затем морщит нос, брезгливо кривится и будто отмахивается от своего фойермейстера. Затем она начинает стягивать с рук кружевные перчатки, те плохо слезают с вспотелых от выпивки рук, и Государыня начинает срывать их, раскачиваясь всем телом из стороны в сторону.
В какой-то миг она чуть не цепляет рукавом пышного платья реторту с каким-то снадобьем и матушка чудом выхватывает склянку из-под Императрицы. С укоризною в голосе девушка говорит:
- "Ни шагу далее, Ваше Величество, - иль Вы подорветесь".
Государыня застывает, на лице ее пьяное изумление. Потом она ухмыляется и грозя племяннице пальцем, подхихикивает:
- "Но ты же не дашь этому произойти?"
- "Отнюдь, Ваше Величество. После того издевательства, какое Вы устроили надо мной с этим письмом, - у меня возникают разные планы. Коль Вы подорветесь здесь и сейчас - нас обоих разорвет в клочья, и мне не предстоят муки в руках палачей. На Вашем месте я бы задумалась".
Девушка со значением показывает огромную ступку для смешения пороха, подальше двигает ее от Государыни и, вставая на пути венценосицы, скрещивает руки у себя на груди:
- "Ваше Величество, я прошу Вас немедля покинуть сие помещение. Это опасно как для Вас... в таком состоянии, так и -- для меня. И моя шкура заботит меня больше Вашей".
Императрица, пьяненько подхихикивая и делая вид, что хочет пройти, играет с племянницей, как кошка с мышкой. В конце концов та не выдерживает и схватив тетку за руку, довольно бесцеремонно сажает ту в деревянное кресло, стоящее за конторкой, в коей хранятся лабораторные записи. Кроме этой конторки, кресла и лабораторных столов с посудой и реактивами в палатке нет прочей мебели.
