твоя мать меня нежностью не балует, да и какое удовольствие ложиться в постель с пропитой беззубой бабой. Не бойся, я тебя не трону, не попорчу, так, потискаю чуток, с тебя не убудет…». И я смирилась — под юбку он не лез, вероятно, боясь не сладить с собственной похотью, а с меня и впрямь не особо убыло.
И всё равно было противно и страшно.
Но в конце концов, тело — это просто тело. Проповедник Творца в храме, куда я иногда ходила, больше за глотком свежего воздуха, нежели за божественным откровением, утверждал, что наши смертные тела — лишь оболочка, на время дарованная нам Создателем, ничего не стоящая. Правда, эти страстные речи не помешали ему жадно ухватить меня пониже спины, когда мы столкнулись однажды в очереди в овощную лавку.
В моих немудрёных мечтах я была в меру некрасивой сиротой, сбегающей из сиротского приюта в поисках лучшей жизни. На деле я так и не решилась на побег — дома было плохо, но терпимо и привычно, а внешний мир казался мне чем-то жестоким и страшным.
Однажды гойдел Лихаэр взял меня с собой в город. Мы приехали вечером, когда было уже темно, спустились по лестнице в полуподвальное помещение, заполненное вонючим дымом, в котором то и дело сновали тёмные мужские силуэты. Знакомые гойдела — краснолицые опухшие мужчины средних лет, не брезговавшие ни курительными трубками, ни выпивкой — шумно, крикливо обсуждали с ним собачьи бега, охоту, войну — в наши неспокойные времена бывшего военного было встретить проще, чем фазана в лесу, а ещё мерили меня масляными похотливо-ленивыми взглядами. Чья-то липкая рука украдкой погладила меня по бедру, и я прижалась к сидящему рядом гойделу Корину, осознав нехитрую истину — знакомое зло лучше неизвестного.
— Видала, как они на тебя пялились, перепёлочка? — пьяно хмыкнул отчим на обратной дороге, сжимая мою руку так, что я от боли прикусила губу. — Все слюнями истекли, небось, на такую девочку. Не бойся, моя красавица не достанется этим остолопам, у которых не хватает мозгов даже на выпивку заработать. Ты слишком хороша, поверь старому Корину, мы дорого пристроим тебя, в хороший и знатный дом. Ты достойна быть любовницей большого человека, девочка. На жену не рассчитывай, нет у тебя ни лоска, ни имени, ну так и можно подумать, велика печаль. Какой-нибудь плюгавый гойдел, разумеется, возьмёт тебя с радостью, будет задирать подол по вечерам после пивной чаши, заделает тебе с полдесятка детишек, загоняет домашней вознёй, а когда твоя красота угаснет от забот и хлопот, найдёт себе сговорчивую девицу из кабацких шлюх, каждый вечер новую, а ты будешь раз в неделю скакать на его немытом стручке под вопли сопливой мелюзги за стеной… Нет, перепёлочка, тебя ждёт другая судьба. Главное — не прозевать хорошего клиента, пока ты юна и невинна. Мы, мужчины, не в силах устоять против таких глаз и таких пальчиков, — он положил мою ладонь себе на уже расстёгнутую ширинку и сжал, прикрывая глаза.
Что и как нужно делать — я уже знала. Была научена.
— Перепёлочка, — простонал гойдел Лихаэр. — Ещё пару лет — и ты станешь самой дорогой сучкой на севере Хорренхая. А я куплю себе звание лорда. Мы оба будем в выигрыше, ну же, поработай своей нежной ладошкой мне на радость…
Я украдкой вытерла ладонь о юбку и уставилась в окно, представляя, как моё лицо покрывается язвами, я краду лошадь и навсегда уезжаю прочь из Хорренхая, а лучше — попадаю в какой-нибудь другой прекрасный мир. Поездкой мои фантазии и ограничивались, правда иногда я мечтала, что там, в этом ином мире, и вовсе нет никаких мужчин. А лучше всего — вообще нет никаких людей.
Глава 3
— Тише, тише, Сомерсет, — тихонько бормочу я, разглядывая застывшего шагах в двадцати пса. Привычка говорить с собаками — ещё хлеще, чем с самой собой, от неё так трудно избавиться, хотя необходимости в проговаривании вслух нет никакой: Мерс, лучший племенной кобель лорда Лихаэра, понимает меня с полувзгляда.
Никогда и ни с одним человеком я не смогу добиться такой связи. Мерс застыл каменным изваянием, взгляд его карих глаз прикован ко мне. Лёгкий хлопок по бедру — и каштановая молния срывается с места, обегает меня, тычась костлявым боком, усаживается слева, как положено. Я опускаюсь на корточки, утыкаюсь лицом в шелковистую блестящую шерсть.
Внезапно пёс напрягается, пробегающий по мышцам импульс едва уловим, прямой опасности он не чует, но я резко выпрямляюсь — и вижу незнакомого мужчину. Ровесник лорда Лихаэра, он в то же время разительно отличается от него, как благородный двадцатилетний коньяк от деревенской медовухи с запахом конского навоза. Помимо охоты отчим уважал собачьи бега и бои, частенько брал меня с собой, не столько показать действо — там, где одна собака рвала другую под свист и улюлюканье толпы, мне неизменно становилось плохо — сколько показать высшее общество. Где ещё я могла его увидеть? Понемногу рассказывал о его привычках и устоях. Не знаю, где он, сам сын торговца, успел нахвататься подобных знаний и сведений, то ли в дорогих кабаках, то ли в игорных клубах, но знаниями лорд Корин обладал обширными и меня просвещал охотно: с его точки зрения женщина должна была уметь поддержать беседу. Впрочем, не думаю, что дело было только в этом — в конце концов, он нередко называл меня «дочкой». Что, впрочем, не мешало то и дело обращаться ко мне для разрядки, если приходилось задерживаться в поместье надолго. Делить постель с моей матерью отчим перестал окончательно. Впрочем, верный своему слову, практичный до мозга костей, девственность мою он сохранил.
Я довольно скептично относилась к его экономическим планам. Неужели люди и впрямь готовы столь щедро платить за постель, что в том хорошего, разве в борделе добра такого мало, девиц, за бутылку да брошку готовых ноги раздвинуть? К семнадцати годам я считала, что знаю об этом не так уж мало — отчим постарался. Меня он и правда почти не трогал, зато заставлял — или убеждал, не так уж велика разница — всесторонне ублажать его самого. Разумеется, между многими «знать» и «уметь» лежала немалая пропасть, но со свойственным юности максимализмом, я была уверена, что вряд ли смогу чему-либо удивиться.
Было бы чему удивляться, сколько раз я присутствовала на собачьих случках!
Одним словом, приближающийся незнакомец был богат. Я успела оценить и трость с каменным набалдашником в виде собачьей
