старше всех нас на год, никогда не учился в нашей школе и вообще жил в другой части города. С шестнадцати лет посещал курсы парамедиков, а теперь уже год как учится на кафедре медицины, получив стипендию.
Кстати, то, что я закономерно влюбилась в грубого сукиного сына с самым сексуальным, накачанным телом, не было исключением. Это должно было произойти, как и в случае с остальными. Очередной друг брата – новая влюбленность, тайная и недолгая.
Однако меня заклинило. Я сохну по нему уже два года, проходя все стадии этого чувства – от легкого замирания сердца в его присутствии до сексуальных фантазий и желания сожрать Кея, чтоб никому не отдавать.
Мы не пересекаемся с ним, как с другими в школе, поэтому все наши встречи зависят только от брата. Я их жажду, я их вкушаю, я ими живу, хотя за все время не продвинулась больше, чем «сестра друга» для Кея.
Возможно, мне следует принять факт, что ублюдок просто равнодушен ко мне. Наверное, так и есть. Но что я могу сделать со своей тягой?
Могла бы – выкинула бы его из головы уже давно. Только это не работает. Даже если каждый день буду торжественно произносить: «Мне плевать на Кея Хирша», – мне не станет на него плевать в действительности.
Поэтому и провокационный топ идет в дело, равно как и другие жалкие попытки пробудить в парне интерес ко мне более романтического плана. Срываю равнодушно бутон нераскрывшейся розы и пытаюсь вдеть его себе в волосы над правым ухом.
«Так ведь романтично, правда?»
Когда слышу шум подъезжающей машины к воротам, еще раз оттягиваю топ ниже и потом замираю.
Это он.
«Кей Хирш, я так тебя люблю».
Глава 3
Наше время
Сирена
–Как твоя учеба? – спрашивает мама, накладывая мне в тарелку спагетти.
Я тут же инстинктивно поднимаю руку в знак отказа, а потом выдыхаю:
– Стой! Не нужно! Я не голодна!
Возможно, дело обстоит не совсем так. Последний раз я ела более десяти часов назад, но в данный момент, вернувшись с могилы брата в родной дом, о еде я не думаю вовсе.
Вряд ли вообще кому-то захочется есть после того, как ты час взираешь на знакомое лицо, которое является лишь фотографией, оставленной у надгробной плиты.
Раньше никто из родителей и слушать бы меня не стал, но сейчас мама покорно откладывает тарелку и садится за стол. С отцом она обменивается коротким взглядом, и я замечаю, как он одобрительно кивает.
«Нам…» Мне повезло с родителями. Они никогда не давили, не ругались без надобности, не придумывали идиотских запретов для детей-подростков. Стоит признать, я родилась в благополучной семье, и не только в материальном плане.
А еще – родители безмерно любят друг друга, хоть и перешагнули двадцатилетний рубеж брака. Их отношения всегда были полны романтики – чего стоит огромный розовый сад для мамы. Они ходят на свидания для двоих, уезжают в совместные отпуска… Ладно, я хочу сказать – они не видели ничего страшного в том, чтобы импульсивно целоваться взасос при детях, а порой мы с Дасти умирали от смущения, понимая, что родители безо всякого стеснения средь бела дня занимаются сексом, не пытаясь как-то уменьшить звуковой диапазон процесса.
«Нас…» Меня они любили, что бесспорно, но друг друга – намного больше.
Когда Дасти не стало, вполне закономерно, что они нашли утешение друг в друге. Родители спокойно отпустили меня в другой город и дали выбор решить, как справляться с потерей – самостоятельно. Иногда я чувствую благодарность, а иногда – какую-то обиду. Словно моя боль их не волновала и мне не нужно семейное утешение.
Но о’кей, пусть это будет считаться моим выбором.
Раньше у меня было все – большой круг общения в школе, а теперь в универе я хожу немой тенью. Был любимый человек, превратившийся сейчас в груду горьких и негативных воспоминаний. Я никогда не испытывала недостаток родительской любви, хоть и не была для мамы и отца на первом месте. Но…
«Наверное, я хотела, чтоб меня не отпустили отсюда».
«Не дали мне этот гребаный выбор».
«Чтоб хоть кто-то меня удержал и не отпускал!»
Не даю своим мыслям развития. Меня спросили об универе? Смотрю на родителей – и понимаю, что ответа от меня не ждут. Что ж, пожалуй, это была дань вежливости, но мне не досадно. Сейчас подобные темы меня тоже волнуют меньше всего в этом мире.
Ужин на столе – только фон и причина, чтоб собраться вместе. Ни отец, ни мать, как и я, не притрагиваются к пище. Я не эгоистка и все понимаю. Год назад умер не только мой брат, но и их ребенок. Я даже не знаю, кому тяжелее, – да и нет смысла сравнивать. Мы одна семья, только теперь неполная и покалеченная.
Пересекаюсь взглядом с матерью – те же карие глаза, что и у меня. В них скапливается влага. Секунда – и она проливается крупными слезами по ее еще такому молодому и красивому лицу.
Отец замечает ее состояние и, придвигая стул к матери, заключает ее в объятья.
– Лесли…
– Это невыносимо, – всхлипывает мать, кутаясь в его целительные руки, словно в покрывале. – Их должно быть двое сейчас… Невыносимо… – Ладонью она зажимает себе рот, пряча судорожные вздохи, потом медленно выдыхает. Пытается прийти в себя, укротить себя.
Я опускаю взгляд на колени, обтянутые джинсами: вернувшись домой, я не переоделась.
«Я слишком похожа на Дасти».
Сейчас это проклятие для живой сестры-близнеца. Я напоминаю своим существованием о его потере, одним своим видом. Порой именно поэтому мне не хочется лишний раз смотреть в зеркало.
Допускаю, что нужно перевести разговор в какое-то русло, иначе мы все рыдать начнем. Хотя, может, последнее не так уж и плохо?
– Что говорит полиция? – Наконец, спустя год, высовываю голову из песка и задаю краеугольный вопрос.
Конечно, по «ФейсТайму» с родителями мы не могли избегать подобных тем и ранее, но я всегда бегло это сворачивала. Слушать про расследование – считай, признать себе, что Дасти действительно нет. Более того – он не просто умер, попал в аварию или произошел несчастный случай. Что тоже было бы ужасно, но…
«Моего восемнадцатилетнего брата зверски убили».
– Колди до сих пор в федеральном розыске. Но… – Теперь папа теряется в словах.
– Что «но»?
– Нет прямых улик, нет мотива. Обрабатываются иные версии. Макс Колди в статусе подозреваемого,
