обсуждения не только книг, но и других вопросов, забот и интересов.
А потом как-то раз – это было в четвертом или пятом классе – когда я уже направлялся домой, Роджер вручил мне пару сложенных тетрадных листочков и попросил прочесть. Я кивнул, сказал что-то в духе «ладно» и засунул их в карман – я был любителем прогулок, и мне предстояло исследовать множество миров: два таинственных леса, несколько прудов и ручьев, полных рыбы и головастиков, и пару полей, кишащих мышами, любопытными жуками и ужами. Я вспомнил о «записке» Роджера лишь когда закончил с уроками. Тогда я достал ее из кармана куртки и начал читать.
Это было длинное рифмованное стихотворение, озаглавленное «Монстр Йоук», и в нем я изображался огромным, волосатым, вонючим чудищем, которое скакало по деревьям, как обезьяна, любило плескаться в воде, но никогда по-настоящему не мылось, и ело маленьких мохнатых зверюшек, мерзких жуков и сбитых машинами животных.
Я очень разозлился. И после первой же строфы решил, что завтра на переменке побью Роджера. Я рос в бедном районе и часто дрался – так мы разрешали споры. Мы знали, кого можем побороть, а от кого стоит держаться подальше. Наркотиков и оружия у нас не было. Но мы были суровыми ребятами – мы пили, курили и иногда занимались сексом. А потом случилось кое-что странное. Хоть я и был зол, Роджер мне нравился, поэтому я подобрал листки и продолжил чтение. И вскоре, сам того не желая, начал смеяться. Стих был по-настоящему забавным.
Поэтому я успокоился и через несколько дней принес в школу достойный ответ – «Монстра Желязны». Мое стихотворение тоже было забавным, но куда более злым и противным. Так родилась парочка персонажей, поселившихся в «Рассказах из Архива», – и крепкая дружба, продлившаяся больше половины века.
Когда мы начали писать, у нас быстро появились правила, привычки и порядки. В рассказах могло происходить все, что не нарушало продуманную основополагающую мифологию; персонажи сделались симпатичными, дружелюбными и не такими страшными, а истории должны были содержать мягкий юмор.
«Рассказы из Архива», которые мы писали поочередно, повествовали о приключениях и злоключениях Ёка и Жляза, двух почти бессмертных монстроподобных созданий, принадлежащих к малоизвестному земному виду и обитавших в катакомбах ниже Парижа, но выше Ада, возле города под названием Люцетания.
По мере развития персонажей развивалась и мифология Люцетании. Ёк и Жляз отличались неутолимым аппетитом. Они много ели и необычайно долго спали. Они были крайне умны, восхитительно изобретательны и невероятно любопытны. У них было отличное чувство юмора.
Моны (сокращение от слова «монстр» и одновременно искажение слова «man», «чувак» или «человек») не любили работать, если дело не касалось их интересов и хобби. Но поскольку они были крайне сообразительными (или во всяком случае казались такими), правитель Люцетании (През) с помощью шантажа и несоразмерных вознаграждений постоянно убеждал их отправляться на задания, за которые не брались другие его агенты. Государству вечно угрожали силы Преисподней и ее многочисленных союзников. Задания почти всегда касались также спасения людей и иных существ на поверхности. Спасение людей было невольным следствием спасения Люцетании, поскольку моны, как правило, находили их невежественными и скучными и потому игнорировали. В более поздних историях, написанных в более поздние годы, угрозы безопасности Люцетании сделались более сложными и иногда исходили от инопланетян.
Ёк и Жляз были ленивы, часто пьяны (поскольку в огромных количествах поглощали местный напиток под названием «зипена») и чрезмерно похотливы. С точки зрения законов Люцетании они были довольно подозрительны, но ввиду их полезности для Преза их сомнительные деяния игнорировались или прощались. Раз за разом они, казалось бы, чудом спасали город, но в процессе становились причиной сильных разрушений. Это был их фатальный изъян. И тем не менее они были лучшими агентами Люцетании. Они никогда не терпели неудач – не потому, что на самом деле были самыми сообразительными или самыми талантливыми, но потому, что вдобавок к находчивости и уму обладали немалой везучестью, которую называли «колоссией» (от слова «колосс»).
Монстры были нестрашными, а сюжеты часто вращались вокруг недостатков героев. При всей своей мозговитости Ёк и Жляз часто бывали наивны и не замечали очевидного. Например, в одном рассказе Жляз отправился в долгое космическое путешествие, но забыл заправить свой звездолет и потерпел крушение на необитаемой планете. В другом рассказе Ёк использовал неправильное заклинание и обратил в камень огромного динозавра с гребнем на спине; в конце концов этот динозавр был погребен и стал ныне знаменитой скалой в национальном парке Западной Виргинии.
Поскольку приемлема была почти любая тема, каждый новый рассказ одного из авторов бросал второму вызов. Если я привносил в «Архив» новую переменную, Роджер обязан был принять ее и обыграть, расширив или модифицировав, или же объяснить таким образом, чтобы она не противоречила мифологии. Игнорировать нововведение попросту запрещалось.
Ёк и Жляз развивались по мере нашего взросления и отражали то, как мы видели себя в старшей школе и университете. Сюжеты рассказов основывались на том, что мы знали или узнавали. А наше бесконечное любопытство, эклектичные вкусы и стремление обставить друг друга делали рассказы «необычными». Частью удовольствия от их написания было логично внедрить в сюжет то, что мы увидели, услышали или прочитали. Источники бывали самыми разнообразными, от комиксов до философских работ, но особенно часто это были мифы, легенды и сказки. Фильмы, телесериалы, газетные комиксы, поп-, а позднее и фолк-музыка также быстро оказывали влияние на наше мышление.
Темами рассказов становились взросление, развлечения, игры, любопытство, бессмертие и отношения с девушками – помимо прочего. Вещи часто оказывались не тем, чем казались, что удивляло читателя и создавало напряжение. Форма и хаос – в том смысле, что ничего никогда не уничтожалось окончательно – пронизывали собой всю мифологию. Почти с самого начала мы сообразили, что форма всегда рождается из хаоса, потом развивается, а погибая, становится частью какой-то новой формы: создание, разрушение, воссоздание. Ничто во вселенной не пропадало; оно просто преображалось. В ней была стройность и какое-то подобие логики и здравого смысла, которое не только притягивало нас, но и успокаивало.
Это, разумеется, не гарантировало, что отдельные сознания будут существовать вечно. Однако Роджер верил, что пережил астральную проекцию. С его точки зрения, это подтверждало существование иной реальности и говорило о том, что индивидуальное сознание действительно может существовать после смерти физического тела.
Вот так мы в начале пятидесятых создавали то, что позднее станет называться «межавторским циклом». Мы делали то, что в рекламной индустрии называют «трансформацией образа» – чем-то подобным занимался в журнале New Yorker Чарльз Аддамс.
Мы почти никогда не писали в подлинном соавторстве. Я
