какие дискуссии о равенстве полов…
– Я в курсе всех их табу, – перебил я. – Не беспокойся. Я жил на Востоке, не забыла?
Она опустила глаза и ухватила меня за руку. Я едва ее не отдернул.
– Будет выглядеть лучше, если я вас введу.
Я проглотил комментарий и последовал за ней, точно Самсон в Газу.
* * *
Внутри моя последняя мысль отозвалась странным эхом. Покои Матриарха оказались довольно абстрактной версией того, какими я мог бы представить себе шатры колен Израилевых. Я говорю «абстрактной», потому что были они сплошь оштукатуренный кирпич, островерхие, как большой шатер, с узорами под звериную шкуру, похожими на серо-голубые шрамы, выглядевшие так, будто их оставили на стенах шпателем.
Матриарх М’Квайи оказалась невысокой и беловласой, лет ей было около пятидесяти, а одевалась она как цыганская королева. В своей радуге пышных юбок она выглядела как перевернутая пуншевая чаша верхом на подушке.
Приняв мой почтительный поклон, она воззрилась на меня, будто сова на кролика. Веки этих черных, черных глаз подскочили вверх, когда она услышала мое идеальное произношение… Диктофон, который Бетти таскала на интервью, сделал свое дело, а касавшиеся языка отчеты первых двух экспедиций я вызубрил наизусть. Я дьявольски хорошо умею подхватывать акценты.
– Вы поэт?
– Да, – ответил я.
– Прочтите какое-нибудь из своих стихотворений, пожалуйста.
– Прошу меня простить, но для того, чтобы воздать должное вашему языку и моей лирике, нужна тщательная переводческая работа, а я еще недостаточно хорошо знаю ваш язык.
– Вот как?
– Но я занимался такими переводами ради забавы, в качестве упражнений в грамматике, – продолжил я. – Для меня будет честью принести кое-какие из них в один из следующих визитов.
– Да. Сделайте это.
Одно очко в мою пользу!
Она повернулась к Бетти:
– Вы можете идти.
Бетти пробубнила формальное прощание, бросила на меня странный взгляд искоса и ушла. Судя по всему, она ожидала, что останется и будет мне «помогать». Ей хотелось частички славы, как и всем остальным. Но Шлиманом этой Трои был я, и на поданном в Ассоциацию отчете будет стоять лишь одно имя!
М’Квайи встала, и я заметил, что это почти не сделало ее выше. Впрочем, во мне шесть футов и шесть дюймов роста, и я похож на октябрьский тополь: тощий, ярко-рыжий сверху и возвышаюсь над всеми прочими.
– Наши записи очень, очень стары, – начала она. – Бетти говорит, что у вас этот возраст обозначается словом «тысячелетия».
Я почтительно кивнул.
– Мне не терпится на них взглянуть.
– Они не здесь. Нам придется пройти в Храм – их нельзя оттуда выносить.
Неожиданно я насторожился.
– Вы ведь не возражаете против того, чтобы я их копировал?
– Нет. Я вижу, что вы относитесь к ним с уважением, иначе ваше желание не было бы так велико.
– Превосходно.
Это, похоже, ее позабавило. Я спросил, что именно она сочла таким смешным.
– Выучить Высокий Язык для пришельца может оказаться не так просто.
Осознание было мгновенным.
Никто из первой экспедиции не подошел настолько близко. Мне неоткуда было знать, что дело придется иметь с двумя языками – не только с повседневным, но и с классическим. Я частично усвоил их пракрит, а теперь мне предстояло выучить весь санскрит.
– Ух! и проклятье!
– Прошу прощения?
– Это непереводимо, М’Квайи. Но представьте себе, что вам пришлось бы спешно учить Высокий Язык, и угадаете смысл.
М’Квайи вновь усмехнулась и велела мне снять ботинки.
Она провела меня через альков…
…во взрыв византийского великолепия!
* * *
Никто из землян прежде не бывал в этом помещении, иначе я бы об этом слышал. Картер, лингвист первой экспедиции, при помощи некой Мэри Аллен, врача, изучил всю известную мне теперь грамматику и вокабуляр, сидя скрестив ноги в прихожей.
Мы понятия не имели, что такое существует. Я жадно огляделся. В убранстве ощущалась крайне сложная эстетическая система. Нам придется пересмотреть все наши представления о марсианской культуре.
Во-первых, потолок был куполообразным, на консолях; во‐вторых, по бокам стояли колонны с выпуклыми каннелюрами; в‐третьих… а, черт! Это место было огромным. Роскошным. По обшарпанной наружности о его существовании догадаться было невозможно.
Я наклонился, разглядывая позолоченную филигрань на церемониальном столике. М’Квайи, судя по виду, восприняла мое напряженное внимание с некоторым самодовольством, но в покер с ней играть я все равно не сел бы.
Стол был нагружен книгами.
Я проследил пальцем ноги узор напольной мозаики.
– Весь ваш город заключен в этом единственном здании?
– Да, оно уходит глубоко в гору.
– Понятно, – ответил я, ничего не понимая.
Я не мог попросить ее о персональном туре – пока что.
М’Квайи подошла к маленькому стулу возле стола.
– Начнем вашу дружбу с Высоким Языком?
Я пытался зафотографировать зал глазами, зная, что рано или поздно должен буду каким-то образом протащить сюда фотоаппарат. Оторвав взгляд от статуэтки, я резко кивнул.
– Да, представьте меня.
Я сел.
На протяжении следующих трех недель алфавитные жучки гонялись друг за другом под моими веками всякий раз, когда я пытался заснуть. По безоблачному лазурному водоему неба шла каллиграфическая рябь, когда я пробегался по нему глазами. За работой я пил кофе квартами, а в перерывах на кофе смешивал себе коктейли из «Бензедрина» с шампанским.
М’Квайи наставляла меня по два часа утром, а иногда – еще по два вечером. Еще четырнадцать часов в день я упражнялся самостоятельно, как только набрал достаточный ход, чтобы заниматься этим в одиночку.
А по ночам лифт времени уносил меня на самые нижние его этажи…
* * *
Мне снова было шесть, я учил иврит, греческий, латынь и арамейский. Мне было десять, я украдкой заглядывал в «Илиаду». Когда папочка не вещал об адском пламени, сере и братской любви, он учил меня тащиться от Слова – в оригинале.
Боже! На свете так много оригиналов и так много слов! В двенадцать лет я начал указывать на мелкие расхождения между тем, что он проповедовал, и тем, что я читал.
Фундаменталистский напор его ответа не терпел возражений. Это было хуже любой порки. После этого я стал держать рот на замке и научился ценить ветхозаветную поэзию.
…Господи, я прошу прощения! Папа… сэр… я прошу прощения!.. Этого не может быть! Этого не может быть…
В тот день, когда мальчик выпустился из средней школы, с наградами за изучение французского, немецкого, испанского и латыни, Папочка Гэллинджер сказал своему четырнадцатилетнему, шестифутовому пугалу-сыночку, что хочет, чтобы тот стал священником. Я помню, как его сыночек увиливал.
«Сэр, – сказал он, – мне бы вроде как хотелось поучиться самостоятельно годик-другой, а потом пройти подготовительные курсы по теологии в каком-нибудь гуманитарном университете. Мне кажется, я еще
