— А ты не виляй, — подначил Лёва.
— Хорошо. Пожалуйста. В данный момент я, например, осваиваю технику татуировки акульим зубом. Если это тебя так интересует.
Лёва перестал улыбаться.
— Ты что, серьёзно?
— Левушка, это искусство. Кстати, кое-кто уже сейчас набивается ко мне в клиенты…
Его перебил Толик.
— Нет, кому я завидую, так это Таароа, — признался он с горечью. — Полсотни человек под началом, а? И каких! Все здоровые, умелые, дисциплинированные… А тут послал бог трёх обормотов! Этого из-под зонтика не вытащишь, другой целыми днями на Сыром пляже формулы рисует…
— А я? — обиженно напомнил Лёва.
— А ты яхту на рифы посадил!
Последовало неловкое молчание.
— Мужики! — сказал Фёдор Сидоров, откровенно меняя тему. — А знаете, почему племя Таароа не селится на нашем острове? Из-за тупапау.
— Из-за Натальи? — поразился Лёва.
— Да нет! Из-за настоящих тупапау. Мужики, это феноменально! Оказывается, наш остров кишмя кишит тупапау. Таароа — и тот, пока мне позировал, весь извертелся. Вы, говорит, сами скоро отсюда сбежите. Тупапау человека в покое не оставят. Вон, говорит, видишь, заросли шевельнулись? Так это они.
— Не знаю, не встречал, — буркнул Толик, поднимаясь. — Не иначе их Наталья распугала…
7
В деревне было пусто. Проходя мимо своей крытой пальмовыми листьями резиденции, Толик раздражённо покосился на установленную перед входом медную проволоку. Её петли и вывихи успели изрядно потускнеть за месяц, но в целом выглядели всё так же дико.
Сколько бы вышло полезных в хозяйстве вещей, распили он её на части… Нельзя. И не потому, что Валентин заклинал не трогать этот «слепок с события», изучив который, якобы можно обосновать теоретически то, что стряслось с ними на практике месяц назад. И не потому, что Фёдор Сидоров узрел в ней гениальную композицию («Это Хосе Ривера, мужики! Хосе де Ривера!»). И уж тем более не из-за Натальи, ляпнувшей однажды, что «скульптура» придаёт побережью некий шарм.
Нет, причина была гораздо глубже и серьёзнее. Племя Таароа приняло перекошенную медную спираль за божество пришельцев, и отпилить теперь кусок от проволоки-хранительницы было бы весьма рискованным поступком.
Толик вздохнул и, поправив одну из жёлтеньких тряпочек, означающих, что прикосновение к святыне грозит немедленной гибелью, двинулся в сторону баньяна, откуда давно уже плыл тёплый ароматный дымок.
Сосредоточенная Галка, шелестя местной юбочкой из коры пандануса, надетой поверх купальника, колдовала над очажной ямой.
— А где Тупапау? — спросил Толик.
Галка сердито махнула обугленным на конце колышком в сторону пальмовой рощи.
— Пасёт…
— Чего-чего делает? — не понял Толик.
— Теоретика своего пасёт! — раздражённо бросила Галка. — Вдруг он не формулы там рисует! Вдруг у него там свидание назначено! С голой туземкой!
— Вот дурёха-то! — в сердцах сказал Толик. — Ну ничего-ничего… Найду — за шкирку приволоку!
— Слушай, вождь! — Опасно покачивая колышком, Галка подступила к Толику вплотную. — Мне таких помощниц не надо! Сто лет мне снились такие помощницы! Я тебе серьёзно говорю: если она ещё раз начнёт про свои страдания — я ей по голове дам этой вот кочерёжкой!
— Да ладно, ладно тебе, — хмурясь и отводя глаза, буркнул Толик. — Сказал же: найду и приведу…
И, круто повернувшись, размашистой петровской походкой устремился к Сырому пляжу.
8
Полукруг влажного песка размером с волейбольную площадку играл для Валентина роль грифельной доски. А роль фанатичной уборщицы с мокрой тряпкой играл прилив, дважды в сутки аккуратно смывающий Валентиновы выкладки.
Иными словами, вся эта кабалистика, покрывающая Сырой пляж, была нарисована сегодня.
Толик спрыгнул с обрывчика и, осторожно переступая через формулы, подошёл к другу.
— Ну, как диссертация?
Шутка была недельной давности. Придумал её, конечно, Лёва.
При звуках человеческого голоса Валентин вздрогнул.
— А, это ты…
А вот ему борода шла. Если у Лёвы она выросла слишком низко, а у Толика слишком высоко, то Валентину она пришлась тютелька в тютельку. Наконец-то в его внешности действительно появилось что-то от учёного, правда, от учёного античности.
На нём была «рура» — этакая простыня из тапы[5] с прорезью для головы, а в руке он держал тростинку. Вылитый Архимед, если бы не головной убор из носового платка, завязанного по углам на узелки.
— На обед пора, — заметил Толик, разглядывая сложную до паукообразности формулу. — Слушай, где я это мог видеть?
— Такого бреда ты нигде не мог видеть! — И раздосадованный Валентин крест-накрест перечеркнул формулу тростинкой.
Тупапау, то бишь Натальи, нигде не наблюдалось. Толик зорко оглядел окрестности и снова повернулся к Валентину.
— Да нет, точно где-то видел, — сказал он. — А почему бред?
— Да вот попробовал описать то, что с нами произошло, одним уравнением… Ну и, конечно, потребовался минус в подкоренном выражении.
Толик с уважением посмотрел на формулу.
— А что, минус нельзя… в подкоренном?
— Нельзя, — безжалостно сказал Валентин. — Теория относительности не позволяет.
— Вспомнил! — обрадовался вдруг Толик. — На празднике в деревне — вот где я это видел! Там у них жертвенный столб, поросят под ним душат… Так вот колдун под этим самым столбом нарисовал в точности такую штуковину.
— Какой колдун? — встревожился Валентин. — Как выглядит? В перьях?
— Ну да… Маска у него, татуировка…
— Он за мной шпионит, — пожаловался Валентин. — Вчера прихожу после ужина, а он уравнение на дощечку перецарапывает…
Определённо, Вальку пора было спасать. Переправить его, что ли, на пару недель к Таароа? Поживёт, придёт в себя… Гостей там любят… А Наталье сказать: сбежал. Построил плот и сбежал.
— Эйнштейн здесь нужен, — ни с того ни с сего уныло признался Валентин. — Ландау здесь нужен. А я — ну что я могу?..
— Слушай, — не выдержал Толик, — да пошли ты её к чёрту!
— Да я уж и сам так думал…
— А что тут думать? У тебя просто выхода другого нет!
— Знаешь, а ты прав. — Голос Валентина внезапно окреп, налился отвагой. — Она же меня, подлая, по рукам и по ногам связала!
— Валька! — закричал Толик. — Я целый месяц ждал, когда ты так скажешь!
— А что? — храбрился Валентин. — Да на неё теперь вообще можно внимания не обращать!
— Ну наконец-то! — Толик звучно двинул его раскрытой ладонью в плечо. — А то ведь смотреть страшно, как ты тут горбатишься!
Однако порыв уже миновал.
— Да, но другой-то нет… — тоскливо пробормотал Валентин, озираясь и видя вокруг лишь песок да формулы.
— Как это нет? — возмутился Толик. — Вон их сколько ходит: весёлые все, послушные…
— Ходит? — опешил Валентин. — Кто ходит? Ты о чём?
— Да девчонки местные! В сто раз лучше твоей Натальи!.. — Толик запнулся. — Постой-постой… А ты о чём?
— Я — о теории относительности… — с недоумением сказал Валентин, и тут до него наконец дошло.
— Наталью — к чёрту? — недоверчиво переспросил он и быстро-быстро оглянулся. — Да ты что! Как это Наталью… туда?..
И Толику вдруг нестерпимо захотелось отлупить его. В педагогических целях.
— Поговорили… — вздохнул он. — Ладно. Пошли обедать.
9
— А вот и вождь! — с лучезарной улыбкой приветствовала их Наталья.
Раньше она старалась Толика не замечать, а за глаза именовала его не иначе как «слесарь». Историческое собрание у водопада, избравшее «слесаря» вождём, она обозвала «недостойным фарсом», и в первые дни дело доходило до прямого саботажа с её стороны.
И только когда в горловину бухты вдвинулись высокие резные носы флагманского катамарана «Пуа Ту Тахи Море Ареа» («Одинокая Коралловая Скала в Золотом Тумане»), когда в воздухе заколыхались пальмовые ветви — символ власти, когда огромный, густо татуированный Таароа и слесарь Толик как равные торжественно соприкоснулись носами, — потрясённая Наталья вдруг поняла, что всё это всерьёз, и её отношение к Толику волшебно изменилось.
Под баньяном был уже сервирован врытый в землю стол, собственноручно срубленный и собранный вождём без единого гвоздя. Наталья разливала уху в разнокалиберные миски. На широких листьях пуру дымились пересыпанные зеленью куски рыбины.
— Кузиночка! — сказал Фёдор, шевеля ноздрями и жмурясь. — Что бы мы без тебя делали!
— С голоду бы перемёрли! — истово добавил Лёва.
Расселись. Приступили к трапезе.
— Валентин, ты запустил бороду, — сухо заметила Наталья. — Если уж решил отпускать, то подбривай хотя бы.
— Так ведь нечем, Ната… — с мягкой улыбкой отвечал Валентин.
