Страха или какого-нибудь там особенного замирания давно уже ни в ком не было. Была досада. На Валентина, на Толика, на самих себя. «Господи! — отчётливо читалось на лицах. — Сколько ещё будет продолжаться гроза? Когда же, наконец этот идиотизм кончится?»
Не защищённый от ливня «Гонорар» наполнился водой и, притонув, плавал поблизости. Толик хмуро наблюдал за ним из дюральки.
— Зря мы его так бросили, — заметил он наконец. — И берег за собой не убрали. Чёрт его знает, что теперь Таароа о нас подумает, — пришли, намусорили…
Пожалуй, если не считать Валентина, вождь был единственным, кто ещё делал вид, что верит в успех предприятия.
— Ну, каноэ-то мы так или иначе прихватим, — сказал Валентин. — Оно в радиусе действия установки.
Толик мысленно очертил полукруг, взяв плотик с проволокой за центр, а «Гонорар» — за дальнюю точку радиуса, и получилось, что они прихватят не только каноэ, но и часть берега.
В роще что-то оглушительно выстрелило. Гроза, окончательно распоясавшись, выломила целую пальму.
— Вот-вот! — прокричал Толик, приподнимаясь. — Не хватало нам ещё, чтобы громоотвод разнесло!
Последовал хлёсткий и точный удар мокрого ветра, и вождь, потеряв равновесие, сел. На «Пенелопе» взвизгнули.
— Валька, — позвал Толик.
— Да.
— А ты заметил, в прошлый раз, ну, когда нас сюда забросило, молния-то была без грома…
— Гром был, — сказал Валентин.
— Как же был? Я не слышал, Лёва не слышал…
— А мы и не могли его слышать. Гром остался там, на реке. Мы как раз попали в промежуток между светом и звуком…
За последнюю неделю вождь задал Валентину массу подобных вопросов — пытался поймать на противоречии. Но конкурент колдуна ни разу не сбился, всё у него объяснялось, на всё у него был ответ, и эта гладкость беспокоила Толика сильнее всего.
— Валька.
— Да.
— Слушай, а мы там, на той стороне, в берег не врежемся?
— Нет, Толик, исключено. Я же объяснял: грубо говоря, произойдёт обмен масс…
— А если по времени промахнёмся? Выскочим, да не туда…
— Ну, знаешь! — с достоинством сказал Валентин. — Если такое случится, можешь считать меня круглым идиотом!
Толика посетила хмурая мысль, что если такое случится, то идиотом, скорее всего, считать будет некого, да и некому.
Ну, допустим, что Валентинова самоделка не расплавится, не взорвётся, а именно сработает. Что тогда? В берег они, допустим, тоже не врежутся. А уровень океана? В прошлый раз он был ниже уровня реки метра на полтора. Не оказаться бы под водой… Хотя в это время плотина обычно приостанавливает сброс воды, река мелеет. А прилив? Ах, чёрт, надо же ещё учесть прилив!.. И в который раз Толик пришёл в ужас от огромного количества мелочей, каждая из которых грозила обернуться катастрофой.
Многое не нравилось Толику. Вчера он собственноручно свалил четыре пальмы, и та, крайняя, на которой был установлен штырь громоотвода, стала самой высокой в роще. Но что толку, если ещё ни одна молния не ударила в эту часть острова! Вот если бы вынести штырь на вершину горы… А где взять металл?
А ещё не нравилось Толику, что он давно уже не слышит голоса Тупапау. Наталья молчала второй час. Молчала и накапливала отрицательные эмоции. Как лейденская банка. Бедный Валька. Что его ждёт после грозы!
«Ну нет! — свирепея, подумал Таура Ракау. — Пусть только попробует!»
— Мужики, это хороший пейзаж, — доносилось из-под тента яхты. — Это сильный пейзаж. Кроме шуток, он сделан по большому счёту…
Толик прислушался. Да, стало заметно тише. Дождь почти перестал, а ветер как бы колебался: хлестнуть напоследок этих ненормальных в лодках или же всё-таки не стоит? Гроза явно шла на убыль.
Валентин пригорюнился. Он лучше кого бы то ни было понимал, что означает молчание Тупапау и чем оно кончится.
— Эй, на «Пенелопе»! — громко позвал Толик. — Ну что? Я думаю, всё на сегодня?
И словно в подтверждение его слов тучи на юго-западе разомкнулись и солнце осветило остров — мокрый, сверкающий и удивительно красивый.
— Ну и кто мне теперь ответит, — немедленно раздался зловещий голос, — ради чего мы здесь мокли?
«Началось!» — подумал Толик.
— Наташка, имей совесть! — крикнул он. — В конце концов это всё из-за тебя было затеяно. По твоему же требованию!
Это её не смутило.
— Насколько я помню, — великолепно парировала она, — устраивать мне воспаление лёгких я не требовала.
— Ну, что делать, — хладнокровно отозвался Толик. — Первый блин, сама понимаешь…
— Иными словами, — страшным прокурорским голосом произнесла Наталья, — предполагается, что будет ещё и второй?
На «Пенелопе» взвыли от возмущения. Первого блина было всем более чем достаточно.
Толик, не реагируя на обидные замечания в свой адрес, стал выбирать носовой якорь. Якоря были полинезийские — каменные, на кокосовых верёвках. Тросы, как и щегольские поручни яхты, пошли на протянутый до первой пальмы громоотвод.
Невозмутимость вождя произвела должное впечатление. На «Пенелопе» поворчали немного и тоже принялись выбирать якоря и снимать тент. Не унималась одна Наталья.
— Валентин! — мрачно декламировала она, держась за мачту и поджимая то одну, то другую мокрую ногу. — Запомни: я тебе этого никогда не прощу! Так и знай! Ни-ког-да!
Толик швырнул свёрнутый брезент на дно дюральки и в бешенстве шагнул на корму.
«Ох, и выскажу я ей сейчас!» — сладострастно подумал он, но высказать ничего не успел, потому что в следующий миг вода вокруг словно взорвалась. Всё стало ослепительно-белым, потом — негативно-чёрным. Корма дюральки и яхта ощетинились лучистым игольчатым сиянием.
«Ну, твоё счастье!» — успел ещё подумать Толик.
Дальше мыслей не было. Дальше был страх.
21
Никто не заметил, когда подкралась эта запоздалая и, видимо, последняя молния, — все следили за развитием конфликта.
Дюралька вырвалась из беззвучного мира чёрных, обведённых ореолами предметов и, получив крепкий толчок в дно, подпрыгнула, как пробковый поплавок. Толик удачно повалился на брезент. Но, ещё падая, он успел сообразить главное: «Жив!.. Живы!»
Толик и Валентин вскочили, и кто-то напротив, как в зеркале, повторил их движение. Там покачивалась лёгкая лодка с мощным подвесным мотором, а в ней, чуть присев, смотрели на них во все глаза двое серых от загара молодых людей, одетых странно и одинаково: просторные трусы до колен и вязаные шапочки с помпонами. Оба, несомненно, были потрясены появлением несуразного судна, судя по всему, выскочившего прямо из-под воды.
— Кол! Скурмы![16] — ахнул кто-то из них, и молодые люди осмысленно метнулись в разные стороны: один уже рвал тросик стартера, другой перепиливал ножом капроновый шнур уходящей в воду снасти.
Лодка взревела, встала на корму и с неправдоподобной скоростью покрыла в несколько секунд расстояние, на которое «Пуа Ту Тахи Море Ареа» при попутном ветре потратил бы не менее получаса.
— Стой! — опомнившись, закричал Толик. — Мы не рыбнадзор! У нас авария!
Лодка вильнула и скрылась в какой-то протоке.
— Могли ведь на буксир взять! — крикнул он, поворачиваясь к Валентину. — Или бензина отлить!..
Тут он вспомнил, что мотора у него нет, что за два месяца мотор целиком разошёлся на мелкие хозяйские нужды, вспомнил — и захохотал. Потом кинулся к Валентину, свалил его на брезент и начал колошматить от избытка чувств.
— Валька! — ликующе ревел вождь. — Умница! Лопух! Вернулись, Валька!..
Потом снова вскочил.
— А где «Пенелоп»? Где яхта? Опять потеряли?.. Ах, вон он где, чёрт латаный! Вон он, глянь, возле косы…
Толик бросался от одного борта к другому — никак не мог наглядеться. Вдоль обрывистого берега зеленели пыльные тополя. Мелкая зыбь шевелила клок мыльной пены, сброшенный, видать, в реку химзаводом. А над металлургическим комбинатом вдали вставало отвратительное рыжее облако. Да, это был их мир.
Валентин всё ещё сидел на брезенте, бледный и растерянный.
— Этого не может быть, — слабо проговорил он.
— Может! — изо всех сил рявкнул счастливый Толик. — Может, Валька!
— Не может быть… — запинаясь, повторил Валентин. — Тростинкой! На песке! А потом взял кусок обыкновенной проволоки…
Он ужаснулся и умолк.
— Что же это выходит… я — гений? — выговорил он, покрываясь холодным потом. — Толик!!!
Толик не слушал.
— Мы дома! — орал Толик. — Эй, на «Пенелопе»! Дома!..
«Пенелоп» шёл к ним под парусом. Судя по счастливой физиономии Фёдора Сидорова, картины не пострадали, и мировая известность была ему таким образом обеспечена.
Справедливости ради следует заметить, что мировую известность, которой Фёдор в итоге достиг, принесли ему вовсе не полотна, а небольшая книга мемуарного характера «Как это было», хотя читатель, наверное, не раз уже имел возможность убедиться, что было-то оно было, да не совсем так.
