Читаем без скачивания Тайные страницы истории - Василий Ставицкий

Екатерина, в общем, предоставляет Орлову свободу действий, справедливо полагая, что «дальное место-расстояние и недостаточное по оному сведение прямых обстоятельств не дает здесь места никаким для вас (т. е. для Алехана—Авт.) подробным предписаниям». Тем не менее предписаний оказалось достаточно. Во-первых, Алехан должен был иметь «первым и верховным» «попечением», чтобы привести «все тамошние народы, или большую их часть, в тесное между собою единомыслие и согласие видов и чтоб принятие оружия, сколько возможно, везде в одно время или вскоре одного народа за другим, а с оным и на неприятеля с разных сторон большими и соединенными силами, а не малыми и рассыпанными каждого народа кучами, вдруг нечаянное нападение последовать могло, с положенным наперед намерением, как и куда продолжать дальнейшие действия, и где основать надежный себе плас-д'арм, без чего кажется никак обойтиться не можно, как для запасения воюющим нужного пропитания, так и для надежного иногда убежища от нашествия превосходных сил». (Очень свежие мысли, рождающиеся обычно в тиши кабинетов.) Во-вторых, «до времени» следовало «непроницаемую в сем деле иметь тайну; ибо секрет всем делам душа…» (Интересно, кто от имени матушки снабжал Орлова столь глубокими идеями? Или она настолько забылась, что осмелилась давать советы Алехану?) В-третьих, ему предписывалось по возможности умерять свою «ревность и усердие к порученному делу, «до того времени, как они воз(ъ)имеют пред собою отверстое поле». В связи с этим Алехану рекомендовалось оставаться «только в близости и удобном месте к скорому и надежному сношению с благочестивыми народами», но отнюдь не соваться пока ни на Морею, ни на острова.

Ну что же, «полные мочи» — это уже не словеса, а реальная помощь. И присылка грамот к грекам и славянам за монаршей подписью и государственной печатью — тоже. Хорошо, что матушка не погнушалась его советом и вставила в текст обязательство включить сии единоверные народы в предбудущее замирение с Портой. Это развяжет руки и придаст решимости многим сомневающимся и колеблющимся старейшинам и предводителям.

Что там еще она приготовила? Зафрахтован голландский корабль, нагружается «пушками, снарядами, ружьями и прочей воинской амуницией» для повстанцев и ждет лишь указаний, в какую гавань ему держать путь. Вот это прекрасно. И двести тысяч рублей, которые, разумеется, «надобны будут на разные и многие отправления нарочных, для приобретения на свою сторону лучших людей между разными народами, дабы способом сим приводить в движение целые кучи, на снабжение их недостающими им припасами и на другие многообразные расходы, коих заранее определить не можно», — это очень кстати. К тому же сумма «по востребованию нужды благовременно умножена будет», а «банкир» — русский поверенный в делах «при республике Венециянской и в других итальянских областях» маркиз Маруцци прибыл в Венецию почти одновременно с ним. Хоть сейчас беги и требуй денег…

Матушке не претит вступить в контакт с личностью, дерзнувшей принять на себя имя государя Петра Федоровича. А ведь прежде требовала выдачи сего самозванца. Что делать, политика диктует и государям. Ему, Орлову, поведение матушки кажется очень разумным. Ведь новый «Петр III» не претендует на российский престол. Каково-то только будет с ним общаться. Не признавать же за ним титул и имя. На чем здесь удастся договориться, во многом будет зависеть от Эздемировича и Белича. Надобно будет прочесть копию данной им инструкции.

Матушка пишет далее, что кроме того повелела «спросить под рукою из тех мест, которые» он сам назначил, и «из других, откуда надобно будет, охотников к службе вместе» с ним. И что по мере как они находиться станут, будут они отправляемы к нему «по одному, по два или по три, под приличными претекстами, дабы инако у недоброжелетелей наших не возбудить излишнего примечания, которое бы после успеху самого дела препятствовать могло». «Претексты» — это, конечно, хорошо и разумно. Каковы-то окажутся агенты.

Остальное как будто мелочи, хотя и важные: «нарочно сочиненный цифирный ключ» (для «корреспонденции вашей с Нами, которая по важности предмета своего требует непроницаемой тайны»), надежные и способные «служители канцелярские» для работы с ним вскоре будут высланы; шифры «на российском, немецком и французском языках» для переписки при случае с русскими послами «при чужестранных дворах». Но где же самое главное — о присылке флота? Вот. Девятый пункт, совсем затерявшийся среди предписаний о способах восстания, посланных и подготовляемых агентах, деньгах, секретах, грамотах, шифрах. Словно речь идет не о решающем условии успеха затеваемого предприятия… Так и есть! Что они там себе думают в Петербурге? Неужто всерьез полагают, что сокрушить могущество турок в Средиземноморье или хотя бы нанести им здесь чувствительный удар можно силами одних повстанцев? А оружия хватит того, что привезут на голландском корабле? Как иначе понять, что посылка флота—это «сверх всего сего» и ежели только возможность к тому представится»? А ежели не представится? Как и кто будет трактовать сие понятие: «возможность»? Справедливо, конечно, что «такая важная морская экспедиция, по чрезвычайной дальности места цели нашей, и по малому сведению или, лучше сказать, и по самой неизвестности береговых обрядов Средиземного моря, не может иметь прежде места, как по получении многих для нее весьма нужных сведений». Разумно, может быть, что для получения оных в Италию отправляется принявший русское подданство «тамошний дворянин» маркиз Кавалькабо, которому поручено приискание пристаней, а также искусных кормчих, «которые бы итальянские и греческие берега, воды и гавани совершенно знали». И он, конечно, окажет маркизу всяческое содействие и помощь, как от него требуют.

Но не разумнее ли еще было бы предоставить всю эту комиссию ему? Ведь не маркизу потом придется иметь дело с пришедшим флотом. Кроме удобства гаваней нужно принимать в расчет будущие военные и политические обстоятельства, стратегию кампании. А здесь маркиз совершенно посторонний человек. Что же касается отправки завербованных «кормчих» в Петербург, то это уже просто глупость. Нельзя разве выслать всех этих лоцманов навстречу подходящим кораблям? Хорошо, что флот находится в готовности. Но вблизи от родных берегов пользы от этого нет. А как понять вот эту кабинетную премудрость: «для экспедиции в Средиземное море довольно будет нескольких, во всем изобильно снабженных кораблей, ибо оные в малом числе поспешнее большой эскадры плыть и удобнее от примечания злодействующих Нам дворов скрыться могут…»? Ну, трусит матушка, боится шведов. В этом есть какой-то резон. Но остальное — это же для дитяти. Какая самая малая эскадра сможет незаметно просочиться через Гибралтар, если ее будут ждать? А главное — какой смысл даже в самом быстром приходе нескольких кораблей? Пусть даже на каждом будет по сотне пушек. А сколько пехоты они смогут перевезти? Без пехоты же не закрепиться на занятых в результате восстания территориях и не оказать реальной помощи восставшим в глубине материка и островов. Видно, брат Григорий плохо растолковал матушке ситуацию. Либо это происки Никиты Ивановича[2]. Он и войну не одобрял (словно это от одной России зависело). А о морской экспедиции и слышать не хотел. То ли осторожничает по обычаю, то ли боится в случае успеха еще большего усиления Орловых, а вернее: и то и другое. Он, Алехан, должен вмешаться. Он воспользуется данным матушкой поручением «объяснить Нам, как наискорее, мысли ваши о всех вышеписанных статьях, дабы мы по оным и по другим получаемым сведениям решительную уже резолюцию благовременно принять могли». Он изложит «собственные» свои «рассуждения о удобности, пользе, времени и количестве отправленной отсюда в Средиземное море эскадры Нашей». Пусть в Петербурге поймут, что без посылки сильного флота с приличествующим десантом — и притом посылки по возможности наискорейшей — вся затея окажется пустой.

К сожалению, от этого письма уцелел лишь небольшой отрывок, который процитировал в своих «Записках» князь Юрий Владимирович Долгоруков. Но и в нем чувствуется решительное настроение Алехана: «…Или ехать, и ехать до Константинополя и освободить всех православных и благочестивых из-под ига татарского, которое они терпят. И скажу так, как в грамоте государь Петр Первый сказал: а их, неверных магометан, согнать в поля и степи песчаные на прежние их жилища. А тут опять заведется благочестие, и скажем: слава Богу нашему и всемогущему».

Объяснив таким образом без всяких околичностей и императрице, и совету при высочайшем дворе, что он думает об их умнохудощавой политической премудрости, Алехан продолжал в Венеции свою энергичную деятельность верховного тайного резидента России в Средиземноморье. К нему стекались с разных сторон эмиссары и агенты, в том числе добровольные, количество которых, если верить Рюльеру, было весьма значительным. «Большое число русских офицеров, — уверяет он, — мчалось к различным итальянским городам, одни — неизвестными, другие под разными предлогами (каких-либо) дел или любознательности. Даже русские, попавшие в немилость у их государыни, удаленные от ее двора, скитавшиеся по различным европейским столицам, ухватились за эту оказию, чтобы снискать себе протекцию людей, пользующихся доверенностью, и сбежались в Италию. Эти разорительные интриги и скорое прибытие в эти моря эскадр, которые снаряжали в русских портах, принуждали отправлять много денег в города, столь чуждые русской империи, с которыми эта страна не имела никаких связей, ни торговых, ни политических».