в 1552 году, постепенно сменилась разделением страны, репрессиями опричнины и воцарением общего страха. Важен и личный фон событий, смена «ближних людей» при дворе Ивана Грозного. Сравнение двух десятилетий, когда ближе всех к царю оказывались Алексей Адашев с его советами в 1550-х или опричный слуга и палач Малюта Скуратов в 1560-х годах, становилось особенно показательным, обозначая вехи и направление состоявшихся перемен.
Можно, конечно, связать отказ царя от какой-либо «рады» с Сильвестром, Адашевым и другими царскими советниками в начале 1560 года с поворотом во внешней политике к войне c Ливонией. Хотя другие историки говорят, что если расхождения и были, то они касались способов достижения общей цели, но не пересмотра главных задач[6]. У охлаждения царя по отношению к главным советникам явно были глубокие личные основания, ставшие причиной трагического излома в судьбах людей, принесших славу начала царствования Ивана Грозного. Кстати, один из членов «Избранной рады» князь Андрей Курбский парировал обвинения царя в том, что требования советников продолжать войну с Ордой помешали ему воевать «в германских градех». В «Истории о великом князе московском» Курбский писал, что царь «не послушался» призывов послать большое войско в Крым, «и помогли ему в этом товарищи добрые и верные по трапезам и кубкам, друзья по разнообразным удовольствиям»[7]. Показательное противопоставление, чтобы оценить настоящее значение «ближних людей» Адашева и Сильвестра в окружении царя, смененных, как считал убежавший в Литву Курбский, на царских сотрапезников.
Другие члены «Избранной рады» после опалы, к сожалению, оправдаться уже не могли. Поэтому приходится опираться на оценки и свидетельства самого Грозного или его оппонента Андрея Курбского. Царь Иван Васильевич описал в гневных посланиях перебежчику прежний порядок вещей, ставший для царя помехой. Советники были отвергнуты с бранью: «Своим злолукавым самохотным изложением, яко же с своими началники, с попом и Алексеем, изложили есте, собацки осуждающе…», — отвечал царь Иван Курбскому. Возмущению Грозного нет предела: ведь ему кто-то позволил «встречу говорить», обсуждать и осуждать решения его, самого царя! Разница между достоинством и раболепством ему не видна, «честность» и «простота» подданных, как в кривом зеркале, становятся одной «хитростью». И во всех словах присутствует глубочайшая обида Ивана Грозного в том, что кто-то посмел действовать вопреки его решениям!
Именно такое впечатление производят слова первого царского послания Курбскому. «Собака» Алексей Адашев, по словам Ивана Грозного, появился в его окружении «в юности нашей, не вем, каким обычаем из батожников водворившася». Царь как будто уже забыл времена «боярского правительства» 1540-х годов, когда юношей он был предоставлен сам себе. И проводил время в окружении телохранителей и слуг, расчищавших дорогу для молодого великого князя и при этом хорошо управлявшихся с батогами… На самом деле, конечно, царь Иван всё помнил, но стал иначе воспринимать возвышение Адашева, взятого «от гноища», из желания противопоставить его «велможам». От них, составлявших тогда правительство, царь ожидал только «измены», а от Адашева — «прямой службы». Ну а дальше случилась обычная для таких «временных» людей, каким был Алексей Федорович Адашев, история. Он просто не устоял перед искушениями власти. И об этом тоже пишет Иван Грозный, не думая, что сам стал причиной перемен, «испортивших» его советника: «Каких же честей и богатств не исполних его, и не токмо его, но и род его!»
Действительно, вспомним историю составления Государева родословца 1550-х годов, куда костромские по происхождению дети боярские Адашевы попали явно не по чину, вписав себя в книгу первых княжеских и боярских родов (пусть и в самом конце их списка). Однако возвышение Ольговых-Адашевых началось еще с отца фаворита — Федора Григорьевича Адашева, исполнявшего поручения великого князя на посольской службе и также названного в посольских книгах не только гонцом, но и «ближним человеком» Василия III. Отец Алексея Адашева в итоге стал боярином Ивана IV, а сын, несмотря на роль, отводившуюся ему в окружении царя, выслужил только чин окольничего[8]. Начинал службу Алексей Федорович Адашев с невысокого чина стряпчего, однако близость его к царю проявилась во время свадьбы Ивана IV с Анастасией Романовной в 1547 году. Судя по свадебному разряду, Алексей Адашев находился в кругу самых доверенных лиц жениха, «стелил постель» и участвовал в обряде «мытья в бане». Свою славу он завоевал во время взятия Казани в 1552 году. Ну а дальше быстро последовали роковые события царской болезни начала 1553 года, когда бояре отказывались присягать первенцу и наследнику власти царевичу Дмитрию. Именно события вокруг вынужденной присяги и обсуждения перспектив престолонаследия надорвали связи царя со своим окружением. Многие тогда, в том числе отец Алексея Адашева, опасавшийся возвышения Захарьиных и возвращения к временам боярского правления, повели себя совсем не так, как ожидал царь Иван Грозный[9].
Другая история связана с выходцем из Новгорода протопопом Благовещенского собора в Кремле Сильвестром. Про него царь Иван Грозный писал Курбскому, также мало сдерживаясь от гнева: взятый «совета ради духовнаго и спасения ради души своея», протопоп Сильвестр «восхитився властью». Вопреки распространенному заблуждению, протопоп Сильвестр формально не был царским духовником, но сначала царю, как видим, был необходим такой доверительный совет людей, обладавших авторитетом в духовных делах. Царь Иван IV стремился основать свое царство в соответствии с правильными, очищенными от искажений церковными порядками и нормами, признавая первенство духовных лиц в делах церкви (что ярко проявилось, например, в деятельности церковного собора, принявшего Стоглав в 1551 году). Важны были и обычные наставления христианской жизни, чем и прославился протопоп Сильвестр, которому приписывается составление или редактирование «Домостроя». Однако как только царь заметил союз Сильвестра и Адашева, он стал подозревать их в попытке повлиять на его власть. На языке Грозного это и называлось изменой: «Такоже поп Селивестр со Алексеем здружилися и начаша советовати отаи нас, мневше нас неразсудных суще, и тако вместо духовных мирская нача советовати, и тако помалу всех вас бояр в самоволство нача приводити, нашу же власть с вас снимающе, и в супротивословие вас приводяще, и честию вас мало не с нами равняюще, молотчих же детей боярских с вами честию уподобляюще». Из всей этой фразы, наполненной обвинениями в «тайном совете», подозрениями в том, что власть царя пытались подменить собственным «самовольством», комментарий историка нужен только к последнему замечанию о детях боярских — еще один выпад в сторону Алексея Адашева.
Кстати, стоит запомнить это настоящее отношение Грозного к рядовым детям боярским и не повторять ошибочных рассуждений о противостоянии боярства и дворянства. Если оно и
