Рождество станет решающим испытанием. Кэрол отважилась уехать в пустыню, в легендарную «Гасиенду-Инн», чтобы здесь сделать первые шаги в свою новую жизнь. Из дома она выехала в канун Рождества, переночевала в мотеле. Кэрол специально рассчитала время так, чтобы эти праздничные часы провести в дороге.
И вот сейчас, на следующий после Рождества день, когда она впервые лицом к лицу стоит перед той жизнью, которую, в конце концов, сама планировала, ее одолевает страх. Кэрол вдруг обнаружила, что ей легче оглядываться назад, чем смотреть вперед. Она приехала сюда, чтобы найти и обрести самое себя, однако единственное, что у нее в голове, – это воспоминания. О Девон, заболевшей свинкой, с толстым, как у бурундука, заплаканным личиком. Об Уитни, раскланивающемся перед зрителями после самодеятельного спектакля. Всего тринадцать лет, а он уже поразительно хорош собой. И о Джеке – нынешнем Джеке, молодом Джеке, любящем ее, смеющемся и танцующем с ней под звуки «Голубого Дуная», уносящие их в заоблачную высь…
Протянув руку, Кэрол закрыла двери и вернулась назад, в комнату. Слезы застилали ей глаза. Она глубоко вздохнула. Придется привыкать к одиночеству.
3
– По-моему, ты просто потрясающая.
«Потрясающий» было новым прилагательным в лексиконе Камиллы, и Тэсса рассмеялась при виде того, как серьезно дочка смотрит в зеркало через ее плечо.
– Ну что ж, спасибо, родная. Очень мило с твоей стороны.
Тэсса определенно была красавицей в английском понимании этого слова: тонкий нос, бледная, идеальной чистоты кожа, огромные черные глаза. В них можно было прочесть либо полную наивность, либо уж изрядную искушенность в зависимости от склада ума того, кто этим занимается. Это было лицо, словно сотканное из парадоксов, – мягкое и вместе с тем волевое; решительный подбородок, казалось, резко контрастировал с утонченно чувственной линией рта. Стрижка была выбрана раз и навсегда без лишних колебаний короткая и строгая. Такая прическа являлась как бы предупреждением о том, что Тэсса – сугубо современная женщина, несмотря на исходящую от нее ауру аристократического изящества.
– Тебе не хватает твоих украшений, мамочка. – На лице у стоявшей сзади Камиллы появилось хитроватое выражение.
Тэсса потрогала мочки ушей, проколотых, но без серег от Картье, ушедших за долги кредиторам. На шее не было жемчуга, и бриллиантовая брошь не украшала ее простого черного платья от Живанши, которое она надела к ужину.
– Мне не хватает только папочки, – ответила она просто.
– А чего в папочке тебе не хватает больше всего? – Камилла зашла спереди и прижалась к матери – ее точная копия в черном бархатном платье.
Тэсса обняла дочурку и покачала ее из стороны в сторону. Наклонившись, она зарылась лицом в волосы Камиллы, вдыхая восхитительно трогательный запах теплой и чистой детской головки.
– Даже и не знаю, родная. Всего, наверное. – Она вздохнула. «Всего». Ответ хоть и верный, но все равно целиком не охватывает отрывочных и пестрых, словно кусочки ткани на лоскутном одеяле, воспоминаний о Пите… прядь белокурых волос, вечно падавшая ему на лоб, несмотря на все попытки пригладить ее; его привычка спать, раскинувшись на кровати.
– А знаешь, чего больше всего не хватает мне, мамочка? Помнишь, он всегда говорил, что зацелует меня так, что мне больно станет, и я притворялась, будто убегаю, а он ловил меня… и я словно бы нечаянно поддавалась ему… и он все целовал и целовал меня, а мне так и не становилось больно. Даже ни капельки.
– Да, родная моя. Бедный папочка. Бедный, бедный папочка.
– А как ты думаешь, папочке не хватает сейчас Рождества?
Тэсса почувствовала, как на глаза набегают слезы, но попыталась сохранить спокойствие. Нужно быть сильной – ради дочери, да и ради себя самой. Вчерашнее Рождество в «Гасиенде-Инн» было сплошным кошмаром: призрак Пита преследовал ее в течение всего этого вымученного праздника. В той чудесной стране, каковой был их брачный союз, Рождество всегда превращалось в волшебную феерию. Горы подарков громоздились под огромной елкой, которую Пит всегда наряжал сам, проклиная вечно не зажигающиеся гирлянды, усыпая елку грудами блесток, украшений и искусственных снежинок до тех пор, пока это сказочное дерево не скрывалось совсем под слоем мишуры. Но главное, что в доме раздавался веселый смех, царили радость и счастье.
Вчера же дочка получила всего-навсего один подарок – домик для своей говорящей куклы, а рождественский обед хоть и был изысканным, но подавался им сюда, в номер, ибо Тэсса была не в силах видеть лица людей в общем зале. По ее щеке покатилась слеза. Непонятно, кого ей жалко больше – саму себя или Камиллу с предстоящим ей будущим, в котором девочке суждено жить без отца. Трудно было до конца понять весь ужас того, что произошло с ними.
– Не плачь, мамочка, а то потечет тушь. Да и дедушка говорил, что в семье Питт-Ривер никогда не плачут.
– Да, ты права. Когда я была маленькой, плакать не разрешалось. Правда, и смеялись мы мало. Но ведь теперь наша фамилия Андерсен, значит, надо жить по правилам, установленным папой, а не дедушкой.
– А папочка разрешал нам плакать?
– Разрешал, родная, только плакать нам тогда не хотелось. Получается так странно в жизни. Правило «Не плакать!» нужно человеку только тогда, когда ему есть из-за чего плакать.
– Кажется, я поняла.
Тэсса улыбнулась дочери и позволила себе предаться воспоминаниям. Пит Андерсен ворвался в ее жизнь как ураган, и она влюбилась, даже не узнав еще его имени. Причиной явилась его манера смеяться. Юмор вообще был самой его характерной чертой, и искренний смех Пита, заразительный и счастливый, привлекал к нему внимание.
Она стояла тогда у стойки бара в Скайе и поначалу не увидела, а услышала его. Тэсса обернулась, и одновременно повернулся он. Глаза его еще продолжали щуриться от смеха, когда он встретился с нею взглядом. Ощущение чуда мгновенно охватило и заворожило ее, и от внезапного неведомого раньше волнения она вся затрепетала. Стоило ему увидеть ее, как улыбку с его лица словно рукой сняло. Он не мог отвести от нее взгляда.
Никто не представлял их друг другу. Он просто подошел к ней и пригласил на танец. Она сверилась с книжечкой, куда вписывала имена очередных кавалеров, и та, разумеется, была сплошь заполнена шотландцами – друзьями ее брата, многочисленными кузенами и каким-то чудаковатым старым выпускником то ли Итона, то ли Хэрроу[4] из Лондона. Она достала карандашик и, ни секунды не колеблясь, вычеркнула всех. А после они с Питом целый вечер танцевали только вдвоем.
Все то, о чем Пит говорил, думал и во что верил, Тэсса воспринимала как откровение. Он не верил, что жизнь человека предопределена свыше, не верил и в нерушимость раз и навсегда заведенного порядка вещей, постоянно говорил о будущем. Пит заражал своим оптимизмом окружающих, и, как ни странно, Тэссу вовсе не тянуло посмеиваться над ним, напротив, ей хотелось смеяться вместе с ним. Что она и делала все эти десять замечательных лет, пока смех не превратился в рыдания.
