class="p1">Ах, вот бы я мог спокойно спать!
Олень-дикарь околдован смертью.
Улыбка с мягких не сходит губ.
Лежит, очерчен седым рассветом,
как будто каменный древний дух.
Но что-то: вдох ли, дрожащий ветер
скользнул по коже и обдал льдом.
Олень поднялся – и в бледном свете –
мне по-людски улыбнулся он.
Прищурил глаз, перебрал ногами –
совсем живой, как у нас в стадах.
Луна взошла – подцепил рогами,
и мшисты были его рога.
Я крик давил у себя в грудине,
там вырос тёмный колючий лёд.
«Олень, – сказал я, – тебя убили,
а ты как будто ещё не мёртв.
Ты зол на нас?
Я бы тоже злился.
Тебя, наверное, ждёт семья.
Беги обратно в степях резвиться,
а брату тайну не выдам я».
Но он стоял, и сочились слёзы
из глаза, битого остриём.
Я знал: ему возвращаться поздно
туда, где ночь вытесняет днём.
Нельзя.
Всё плачет и умирает.
Живое – корчится и горит.
И холод хлещет, и стрелы ранят –
И тундра тонет в густой крови.
Зато из алой земли горячей
растёт и ягель, и мох, и мак.
Слепым умерший родится зрячим.
В обличье зверя вернётся маг.
И станет озеро полным рыбой,
когда красавицу унесёт.
Лишь погибающий непрерывно
от смерти будет навек спасён.
Олень, забитый стрелой саама,
вернётся в стадо его живым.
И ты не плачь над холодной раной,
из пальцев в ночь утекает дым.
Олень молчал, но слова, как иглы,
кололи сердце и лунки глаз.
Вернулся ветер. Зола остыла.
Олень рванулся в последний раз.
«Прощай, – сказал я, – до скорой встречи».
И сон меня потащил на дно.
Наутро, ношу взвалив на плечи,
мы с братом шли по степи домой.
И я глядел на улыбку брата,
суровых глаз потаённый пыл.
«Ты был оленем давно когда-то, – сказал я, –
только уже забыл».
Кость
Этой ночью мне не спалось
Впервые за долгое время.
По углам и за дверью роились тени,
Не тянули рук, не взбирались на стены, а громко шипели
Одно только слово:
«кость».
«Кость» – слово острое на языке.
В нём остался древний ночной напев.
Взяли в горсть – и бросили в пасть костру.
Дрожащая тишина струн,
Ветер, поднимающий вверх листву,
Белый шум или ультразвук –
И те скажут лучше, чем это умею я.
Знали бы вы, как страшен напор огня,
Как сердце болит от близости острия.
Как хочется закричать – но вовне ни слова,
Язык – как структура – выпотрошен, изломан,
Когда дело доходит до честности или слабости.
Это кость стоит поперёк горла.
Точит конструкции, слоги, призвуки –
Оставляет, что ей понравится,
Самое главное вырезав.
И приходят призраки, и приносят злость.
Говорят мне: ты нас не высказала.
Говорят мне: во всём виновата кость.
Железное сердце
Железное сердце делает оборот.
Засохла река. Засыплют песком. Построят дома.
Засохшую реку не перейти вброд.
Земля отмеряет год.
Всё идёт на дно.
Из ила и пепла растут слова.
Забор, на котором остался клочок футболки.
Железная сетка, бетонный берег.
Слова исходят от тех, кто умеет верить.
Я мелом рисую двери.
Удар вызывает трепет.
И эхо молкнет в усталых железных лодках,
Прибитых к мели.
Шарнирный бог на больших ладонях несёт мессий.
Мы кормим Россию!
Три века мы кормим Россию!
Три века в этой густой, как смола, воде
Рождается дрожь от железных клапанов и артерий.
Оно бьётся для тех, кто умеет верить,
Для тех, кто в беде, видит окна в густой воде.
И бегóм врезается в камыши.
Ты только дыши, железный монстр, дыши.
Освещай, корми, выдыхай огни.
По конвейерам пропуская безмерные
Чёрные стаи, которые вскоре растают, и останутся голоса.
Чайки над высохшим руслом реки.
Флаги, потухшие маяки.
Флаги несёт ветер – для тех, кто умеет верить,
Кто слышит призрачный зов чаячьих голосов,
Корабельных лесов,
Кто в сетях своих снов находит записки от бывших лучших любимых друзей.
И нету планеты тесней.
И нету любви честней.
Потому что одно на всех в нас
Бьётся железное сердце.
Люди склонны меняться.
Я верю, что люди меняются.
Я тоже меняюсь,
И ступаю в твои покои, железный бог,
Походкой совсем другой.
Я давно не видела берегов,
И мне сложно поверить, что мир может быть таков
– умещаться в твоих ладонях.
Но всё комкается и тонет.
И смотрю я насмешливо и бесстрашно,
Будто было с другой мной.
Но дрожит земля, и слезает за слоем слой,
А я стою упрямо перед тобой.
Как будто мне снова семнадцать.
Отучали верить – да так и никто не смог.
Я снова давлюсь чернильным каскадом слов.
Зачем я тебе тут, глупый железный бог?
Зачем моё сердце съел и перемолол,
бесстыжее человечье?
Зачем я так сильно чувствую боль и жизнь,
Как будто в груди поломанный механизм?
А он железный?
Он точно вечный?
Чад
Далеко-далеко на озере Чад происходит ад.
Птицы ночные кричат.
Земля горяча.
Утекает туманный чад
в темноту.
Я сегодня не пропаду.
Железный приклад пристроился у плеча.
Я не знаю, где наша семья, не знаю, где я.
Меня греет земля, саранчой звеня.
Это всё, что со мной, всё, что я унесу домой –
горизонт, неуклюжая колея.
От слёз земле растресканной мало толку.
Жирафа задело осколком.
Но я не заплачу – я стану пустынным волком,
мне нужно в тени отдохнуть – и только.
Меня научила Руни этой игре.
Она старше, безжалостней и мудрей.
Меня научили, как жить, чтоб не умереть
от голода, жажды или ночных зверей.
Когда железные носороги упали сверху,
старый Джа сказал,
что это проверка,
наша вера была некрепкой,
и в гневе предки нам послали с неба огонь и боль.
Солнце вышло из берегов,
и наше село, как раненый зверь, легло.
Из-под обломков: колено, рука, крик, заточенный, как кинжал.
Мама велела бежать, и с тех пор я должна бежать.
Все умерли там, и мудрая Руни, и старый Джа,
наверное, в яме одной лежат.
Но, может быть, мама ещё жива.
И вот я иду, подобрав ружьё,
горячие пули звенят дождём.
Я засыпаю в тени у камня
и боюсь, что ночью меня прожжёт,
и я никогда не вернусь к маме.
Если она спаслась, то сварила отвар для выживших
– смазать раны, рубиново-алым брызжущие,
словом, мама сможет всех
