— Ну, в таком случае, пожалуйста, не позволяй мне останавливать тебя — продолжай.
— Вот именно. Это были мои размышления.
Я закатываю глаза, переключая внимание на парковку. Приглушенные звуки проклятий щекочут мои уши; напрягаюсь, чтобы расслышать их. Слова могут быть приглушены двойными стеклами окон, но с того места, где я сижу, прекрасно могу прочитать слова на его губах:
— Блядь. Твою мать. К черту мою жизнь.
Я усмехаюсь про себя, пряча улыбку за стаканом с водой. Боже, иногда я такая сволочь.
Парень делает глубокий вдох. Сжимает кулаки по бокам.
Я смотрю, как его широкие, массивные плечи сгибаются над телефоном, яростно барабаня по экрану. Затем он снова кричит, размахивая руками и молотя кулаками по воздуху. Он действительно должен успокоиться, вся эта краснота на лице не для него.
— Как думаешь, может, подбросить его? Похоже, они и его здесь оставили.
Донован смотрит на меня с такой надеждой, что я начинаю смеяться.
— Боже мой, нет! Посмотри, как он зол, я ни за что не позволю ему ехать с нами в машине. Он может быть буйным.
Донован выгибает ухоженную бровь.
— Расслабься. Он не собирается нас убивать.
Я отрезаю кусочек блинчика, кладу в рот маслянистую начинку. Жую. Глотаю.
— Да нет. Мы не будем подвозить его.
— Ты такая стерва. — Он смеется, возвращаясь к своей вафле. — Ты же знаешь, что отвезла бы этого парня домой, если бы он был горячим.
Моя шея двигается сама по себе, и я ловлю себя на том, что смотрю на парня через окно, на узкие бедра и старомодные джинсы, сидящие слишком высоко на его талии. Мешковатая толстовка. Лохматые волосы, которые он то и дело убирает с глаз, злые косые линии, которые называет бровями.
Парень огромный, неуклюжий, и у него слишком длинные волосы. Его лицо выглядит избитым, а нос сломанным.
Не симпатичный.
Нисколько.
Взволнованный, он несколько раз подпрыгивает в своих кроссовках на носки, прежде чем натянуть черный капюшон на голову, выглядя как боец без правил, жаждущий драки.
Он злится и разглагольствует в пустоту, что делает его похожим на сумасшедшего.
Донован прав: я бы, наверное, подвезла парня, если бы он был симпатичнее.
Но это не так.
Так что не буду.
— Я уверена, он придумает, как добраться домой, — заключаю я, запихивая в рот сосиску. — Он выглядит смышлёным.
До кампуса недалеко, может пойти пешком.
— Нет, не уверен. — Донован смеется. — Он выглядит потерянным.
Я становлюсь стервозной, но присоединяюсь.
— Он действительно выглядит глуповато.
— Значит, домой не повезешь?
Я фыркаю не по — женски.
— Не его, я имею в виду, если только он не захочет бежать рядом с нами.
Я бы ни за что не прокатила такого парня на своей машине.
Ретт
— Да брось, Рабидо, мы со всеми так поступаем. — Гандерсон усмехается. — Ты не можешь злиться на нас все выходные.
Он стоит рядом со мной, держа белое полотенце и бутылку с водой, протягивая руку с подношениями, в то время как я делаю приседания с тремя сотнями фунтов веса.
Не обращаю на него внимания, тяжело дыша от тяжести на плечах.
— Чувак, да ладно тебе. Это была шутка.
Колени все еще согнуты, я останавливаюсь и, прищурившись, смотрю на него.
— Ах вот как? — Сарказм слишком силен. — Они делали это с тобой?
Он неловко ерзает, опуская руки, пока я продолжаю повторять упражнение.
— Ну, нет… но я всего лишь менеджер команды.
Неужели? Впервые слышу, чтобы он произносил это так небрежно, будто его роль в команде не так уж важна. Обычно это: «Прояви ко мне уважение, я менеджер» или «Менеджер команды, но ты можешь называть меня младшим тренером».
Тупица.
Опустив штангу в руках на землю, я осторожно отпускаю её, поворачиваюсь к парням, работающим на станках вдоль стены, и кричу:
— Дэниелс, — Зик Дэниелс, один из капитанов нашей команды, отрывает взгляд от беговой дорожки. — Команда приглашала тебя на ужин и кидала тебя со счетом?
Медленная усмешка расползается по его лицу, холодные глаза смотрят в мою сторону. Пот покрывает лоб, грудь и подмышки.
— Черт, нет.
Он не из тех, с кем можно связываться.
Оставив свое место у стойки, я перехожу к жиму лежа, Гандерсон волочится за мной, как щенок. Это действует мне на нервы.
— Гандерсон, если ты не собираешься одолжить мне денег, то прекрати болтать или убирайся к чертовой матери и найди кого — нибудь другого.
Он смеется.
— Да ладно тебе, парень, ты должен забыть об этом. Это было безобидное развлечение.
Я сажусь на скамейку верхом.
— Безобидное развлечение? Это дерьмо обошлось мне в четыреста долларов. Мои родители перевернут все вверх дном, когда получат счет по кредитке.
— Новичок…
— Нет. ПОШЕЛ ТЫ! — рявкаю я.
Я указываю на Себастьяна Осборна.
— И пошел ты.
Затем Пэту Питвеллу, единственному парню в команде, на которого всегда можно положиться:
— И ты пошел, потому что не остановил их.
В комнате воцарилась тишина.
— Да пошли вы все!
— Это была шутка! — кричит кто — то из глубины комнаты. — Не будь слабаком, новенький.
— Четыреста долларов, придурки, — повторяю я. — Вы все видите, что я смеюсь? Это не смешно.
Гандерсон пытается обнять меня, но я отмахиваюсь.
— Пойдем, мы тебя выведем. Мы купим тебе выпить, чтобы загладить вину.
Он что, издевается надо мной?
— Потребуется больше, чем несколько рюмок в этом чертовом баре, чтобы загладить свою вину.
— Что, например?
Я обдумываю это несколько секунд, играя жестко.
— Сними это с моей арендной платы в этом месяце, и я больше никогда не подниму это вопрос.
Гандерсон поджимает губы; он оглядывается через плечо на Джонсона, который занимает мое место у стойки для приседаний с тремя сотнями фунтов.
Я наблюдаю за ним в течение нескольких секунд; у меня гораздо больше ловкости, чем у него с этим весом.
— Это несправедливо. Это все равно что я должен заплатить двести долларов за твою арендную плату, — скулит Гандерсон.
Пустой взгляд.
— Именно так.
— Это несправедливо.
— Ты что, издеваешься надо мной? — Я смеюсь. — Ты себя слышишь? Я только что потерял четыреста долларов! Знаешь, что? С меня хватит, придурки. Я соберу свое барахло и съеду.
Встаю, выхватываю полотенце из его рук и поворачиваюсь к нему спиной, вытирая пот со лба и груди.
Гандерсон вздыхает у меня за спиной.
— Ладно. Я поговорю с Джонсоном. — Он делает паузу. — Тааак… ты пойдешь с нами сегодня вечером или как?
Этот парень никогда не сдается? И почему они так много пьют в выходные, я никогда не делал этого, борясь за Луизиану. Нам было разрешено выходить только один раз в неделю, и сегодня не тот вечер.
Я поворачиваюсь к нему, выгибая бровь.
— Чувак, сегодня воскресенье.
— Ну и что?
Знаете поговорку, что с дураками спорить бесполезно? Вот что сейчас происходит, я вижу по выражению его лица, что в этом споре нет победителя.
Снова бросаю ему вызов.
— Ты покупаешь мне выпивку?
Выражение его лица бесценно.
— Какого черта! Теперь я должен платить за аренду и покупать тебе выпивку?
Запрокидываю голову и смеюсь, вытаскивая тяжелую артиллерию.
— Либо так, либо я съезжаю. Сделай выбор.
— Шантаж? Ты серьезно?
— Как сердечный приступ.
Вижу, как крутятся колесики в его толстом черепе, и знаю, что он ждет, когда я вскочу и начну кричать: Просто шучу!
Этого не будет.
Проходит несколько секунд, и Гандерсон остается на месте.
Я стою на своем.
Он прищуривается.
Раздувает ноздри.
Поджимает губы, как чертова девчонка, прежде чем смягчиться.
— Хорошо, но вместо этого мы идем на вечеринку.
Жадная задница.
ГЛАВА 2
