…Наполеоновские солдаты, уже несколько недель подряд топтавшие грязь по дорогам Центральной Европы и жившие по принципу «война сама себя кормит», по правде говоря, стали больше похожи на огородные пугала, чем на франтоватых победителей одураченного Макка. Большинство из них настолько озаботились пропитанием, что нагрузились совершенно немыслимым образом – к поясам прикрепили огромные куски награбленного сала, ветчины, мяса; на шеях болтались караваи хлеба, бутыли с вином. Свои неизменные трубки они запросто раскуривали венскими кредитками, которых у них после Ульма было в изобилии, поскольку не доверяли бумажным ассигнациям, предпочитая им звонкую монету. Так они спалили не одну тысячу талеров, которые в любом банке можно было обменять на твердую валюту. Но на войне, как и в любви, возможно все, что угодно…
Итак, наступать самому для Бонапарта было уже невозможно, и под Ольмюцем он остановился. Для него было очень важно, чтобы союзники не начали вновь отступать и не затянули войну. Двигаться дальше на восток было смерти подобно: с юга на предельно растянувшиеся коммуникации Наполеона могли навалиться австрийцы эрцгерцогов Карла, Иоанна и чудом спасшегося из Ульма Фердинанда, а с севера – русские Беннигсена и… все те же, пруссаки! Последние и вовсе могли одним ударом перерезать французские коммуникации, растянутые с запад на восток на 370 км! В совокупности силы у них были огромные, и если бы это случилось, то изрядно уставшей и потрепанной Великой армии Наполеона грозила… мышеловка: ее могли окружить и, сжав «железными клещами», раздавить. Отступление назад к Ульму стало бы признанием стратегического поражения, а продуктовые запасы оставшихся в тылу местностей уже порядком были разграблены и не смогли бы прокормить французское воинство. Да и окрестности Ольмюца тоже уже порядком были обчищены французами.
Бонапарт все это понимал. Он в полной мере почувствовал утомление своих войск и дал им кратковременный отдых. Его солдаты крайне нуждались в передышке после 50-дневной гонки за противником. Одновременно он занялся устройством новой коммуникационной линии от г. Брюнна на Иглау и далее через Богемию на Рейн (хотя полностью сохранялись коммуникации с Веной). Фактор времени подстегивал Наполеона, все рассчитав, он надеялся не дать сконцентрировать воедино силы союзников (особенно не допустить вступления Пруссии в войну), расправиться со своими противниками поодиночке, в первую очередь с русской армией, представлявшей сердцевину сил коалиции на континенте, причем с армией, уже доказавшей, что она может успешно противостоять французам.
Приказ корпусу Мармона был ужесточен: любой ценой, но обязательно остановить продвижение австрийских эрцгерцогов. В случае острой надобности стоявший на переформировании и пополнении после трепки под Кремсом корпус Мортье мог оказать ему посильную помощь – благо находился в пределах дистанционной поддержки. Расположенным неподалеку, но двигавшимся по другим оперативным направлениям корпусам Даву и Бернадотта было приказано быть готовыми по первому приказу немедленно в течение суток – максимум двух – ускоренными маршами подойти к месту намечаемого Бонапартом генерального сражения. В этом случае общая численность главных сил Великой армии увеличивалась бы и превосходство союзников не было бы столь весомым. Но до поры до времени легкая кавалерия должна была создавать непроницаемую завесу, чтобы враг не распознал всех маневров Наполеона, не испугался и снова не «пустился бы в бега» на восток! Главной задачей становилось, чтобы враг «проглотил наживку с крючком»!
Было принято решение всеми силами изобразить пассивность и нерешительность. Для провокации союзников – «наживкой на крючке» – далеко на 30 км вперед под Вишау была выдвинута легкоконная бригада гусар генерала Трейяра (Трольяра) в 300 (306?) сабель. Этот подвижной французский «форпост» своей малочисленностью и изолированностью положения должен был спровоцировать врага на нападение и дальнейшее продвижение навстречу французам и… генеральному сражению.
С поручением не только убедить противников, что французский император готов на перемирие, но и максимально выведать настроения, царящие у неприятелей, Наполеон отправляет во вражеский стан своего изворотливого генерал-адъютанта Р. Савари – того самого, что выкрал герцога Энгиенского из-за границы! Прибывший в штаб русско-австрийской армии молодой император Александр I, так же как и австрийский император Франц, посчитали, что французский император боится их и готов ретироваться. Ряд удачных оборонительных боев от Ламбаха до Рауссеницы подняли настроение в штабе союзных войск. Молодой российский император впервые участвовал в войне: он еще толком не знал, что это такое! Скрытный, капризный и невероятно обаятельный Александр I был к тому же исключительно честолюбив. В отечественной исторической литературе порой встречается мнение, что русский государь, памятуя о своем выдающемся тезке – Александре Македонском, покорившем к 32 годам полмира, – очень хотел сыграть крупную роль в Европе и стать Великим. Если Наполеон смутьян, свергает «законных» монархов, захватывает их земли, то он, Александр, будет объединителем царей, организатором их совместного отпора захватчику. И слава Наполеона-завоевателя померкнет перед славой Александра-миротворца. (Пройдут годы, и мечта российского самодержца сбудется: Буонапартия будет повержена во многом благодаря его усилиям, а он будет «править бал» среди европейских монархов!) Он жаждал получить лавры победителя самого Наполеона, которого он смертельно боялся и ненавидел, но виду не подавал, храбрясь изо всех сил. Расчет его был прост. В случае победы над Наполеоном героем победы будет он, русский самодержец Александр I, а в случае поражения ответит… командующий союзной армией – Михаил Илларионович Кутузов.
Историки полагают, что многоопытный Кутузов был против навязываемой ему Наполеоном генеральной битвы. Он считал, что бой в данной ситуации давать нельзя. Объединенной армии следовало отступать еще дальше на восток в Моравию, а может, и в Карпаты. Искать там подходящие позиции и маневрировать до тех пор, пока через Богемию не подойдут войска Беннигсена, Эссена 1-го, эрцгерцогов Карла и Иоанна, не вступит в войну Пруссия. Тогда союзники получат гигантский (!) перевес, а противник еще больше растянет свои коммуникации и утомит войска. Только в таких благоприятных условиях можно давать противнику решительное сражение. Хотя Кутузов сильно сомневался, что вступление в войну пруссаков случится в ближайшее время. Но и без главных сил австрийцев Михаил Илларионович тоже не желал ввязываться в генеральное сражение с Наполеоном.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
