Кэри, устроившись на подоконнике, затачивал наконечники стрел, а Эмрис, Винифрида и Элспет, собравшись за столом в углу, тихо играли в кости. Две рыжие собаки дремали у огня. Подняв головы, они проводили взглядом стремительно прошедшую мимо Холли.
Остановившись у стола, она оперлась руками о дубовую столешницу.
— Сэр, я усыпала пол в главной зале камышом и сухими травами: ароматной пижмой, лавандой, базиликом и чабером.
Ее похвальное усердие удостоилось лишь молчаливого кивка со стороны сидящего за столом мужчины. Мужчины, буквально утонувшего в ворохе свитков и чертежных принадлежностей. Мужчины, вот уже неделю почти не разговаривавшего с ней и терпевшего ее общество лишь тогда, когда не находилось удобного повода отделаться от нее.
Холли на мгновение задумалась, о каких бы еще достижениях рассказать.
— Я очистила от ржавчины кандалы в подземной темнице.
— Очень хорошо, — ответил Остин, не глядя на нее.
Его голос был холодным и далеким, словно серебряная стрела молнии, прочертившая небо над рекой.
Элспет сочувственно подняла бровь, бросив взгляд на свою госпожу. Винифрида и Эмрис сосредоточенно уставились на кости. Кэри, нахмурившись, посмотрел на согнутую спину Остина.
Холли выпрямилась. Если ей больше не удается ублажить мужа, возможно, в ее силах разозлить его. Любое чувство на его бесстрастном красивом лице будет желанным разнообразием.
Перебирая пальцами отрастающий локон, Холли гневно прищурилась — это выражение было хорошо знакомо Элспет.
— Я попросила Винифриду приготовить сегодня на ужин копченых угрей.
Ничего. Даже упоминание о копченых угрях не могло вызвать ни тени улыбки на высеченных будто из камня устах. Устах, которые еще недавно с неслыханной щедростью воздавали хвалу малейшим деяниям жены.
Скрестив руки на груди, Холли постучала носком туфли по полу.
— Боюсь, сегодня за завтраком я приправила вашу кашу болиголовом. Самое позднее к вечеру вас ждет смерть в мучительных судорогах.
— Вот и прекрасно, — пробормотал Остин. Отбросив линейку, он резко поднялся, обращаясь к Кэри:
— Я отправляюсь к северным лугам узнать, надолго ли дождь задержал уборку сена. Вернусь к ужину.
Он прошел мимо Холли, словно мимо пустого места, а она осталась стоять у стола, бессильно уронив руки.
Кэри оторвался от своего занятия.
— Миледи, вы не должны принимать неразговорчивость нашего господина близко к сердцу. Все мужчины рода Гавенморов склонны к припадкам угрюмости. Их сердца очерствели…
Холли остановила его, подняв руку, и выдавила из себя жалкую улыбку.
— Боюсь, для того чтобы сделать свое сердце бесчувственным, надо в первую очередь иметь его.
Испугавшись, что сочувствие Кэри приведет к тому, что боль и отчаяние выплеснутся слезами, девушка развернулась и выбежала из залы.
Холли бродила по замку словно неприкаянная, размышляя, сможет ли она вытерпеть следующие тридцать лет безразличие со стороны мужа. Если бы Остин с самого начала обращался с ней с такой черствостью, возможно, девушка смогла бы найти утешение в мысли, что виной всему ее уродливая внешность или сварливое поведение. Может быть, она покорилась бы тому, что связана узами брака с совершенно чужим мужчиной, с которым ей суждено находиться рядом, пока смерть не разлучит их.
Но Остин позволил ей на мгновение почувствовать надежду, что их отношения могут измениться. Беседы у огня после изнурительного, но приносящего ни с чем не сравнимое удовлетворение трудового дня. Мальчишеская улыбка и искренний смех, еще более ценный своей редкостью. Сильная мужская рука, нежно проводящая по ее обкромсанным волосам так, словно это роскошные локоны. Остин с некоторых пор очень изменился по отношению к ней, но даже не, намекнул, какое ужасное преступление совершила жена, что лишилась его благосклонности:
Если бы Холли было известно, в каком грехе каяться, возможно, она, смирив гордыню, отправилась бы искать отца Натаниэля. Священник извинился перед ней после той ссоры в часовне, клятвенно заверив, что лишь забота о душе Холли была причиной его гневной вспышки, но отношения между ними оставались натянутыми и сдержанными. Большую часть времени отец Натаниэль проводил, изучая тронутую плесенью хронику семейства Гавенморов, обнаруженную в подвале часовни.
Когда Холли проходила мимо стрельчатого окна, на нее упал робкий солнечный луч, возвестивший о том, что дождь наконец прекратился. Однако, похоже, слишком поздно, чтобы развеять мрак, окутавший ее душу. Каждый раз, заворачивая за угол, Холли натыкалась на встречающие ее с издевкой свидетельства трогательных попыток показать себя достойной женой сэра Остина: свежий слой побелки на потрескавшейся штукатурке, терпкий аромат трав, шелестящих у нее под ногами, вазы с полевыми цветами, расставленные в нишах бойниц. Холли отметила своей жизнерадостностью все до единого помещения Цитадели, оставив только северную башню привидениям и паутине.
Больше терпеть она не могла. Схватив шерстяную шаль, девушка выбежала из замка по наружной лестнице. Покинув замкнутый со всех сторон внутренний дворик, Холли медленно побрела по сырой траве, которой зарос внешний двор, полностью поглощенная своими мрачными мыслями и совершенно не замечая робких шагов за спиной.
— Гвинет.
Холли печально вздохнула. Сейчас ей меньше всего хотелось, чтобы ее принимали за чью-то жену — неважно, давно умершую или нет.
— Нет, отец Рис, — ответила она, оборачиваясь, — я не Гвинет, я Холли. — Ей не удалось полностью избавить свой голос от щемящей тоски. — Холли, жена Остина.
Старик покачал головой.
— Гвинет, — убежденно повторил он, указывая на заброшенный могильный холмик.
Холодная дрожь пробежала по затылку Холли. От промозглого ветра пробирал озноб. Девушка подошла к каменному надгробию, скрытому под покрывалом плюща и травы.
Она остановилась у безымянной могилы.
— Гвинет? — прошептала Холли, кутаясь в шаль.
Она вспомнила тихий голос Остина, суровость звучания которого смягчалась едва уловимой печалью. «Я прекрасно помню ее. Ее голос. Улыбку. То, как она склоняла голову набок, когда пела».
Гвинет. Жена Риса. Мать Остина, которую он так любил. Холли сглотнула комок в горле.
Она изумленно оглянулась на цитадель. Еще можно понять, как без заботливой руки хозяйки пришел в такое запустение замок, но просто уму непостижим позор этой неухоженной могилы. С могилы матери Холли постоянно вытиралась пыль, полированный камень блестел, день и ночь склеп освещался дорогими восковыми свечами, а каждую весну, в годовщину смерти, его украшали душистыми желтыми жонкилями.
