Но тут же Холли спросила себя, что она этим докажет. То, что способна заворожить мужчину ласковым прикосновением? Околдовать его бархатной нежностью своей кожи? Очаровать пышной мягкой грудью? В этом она была убеждена и до того, как обвенчалась с Остином. Таинственная возлюбленная, пленившая его сердце, вне всякого сомнения, могла предложить ему не меньше.
«Глядя на тебя, мне хочется снова вверить свое сердце в заботливые женские руки».
Это искреннее признание, сорвавшееся с уст Остина на могиле его матери, значило для Холли больше, чем все слащавые нежные слова, которые он мог бы прошептать в темноте алькова. Если она проскользнет к нему под одеяло, под покровом ночи и во всей своей красоте, ей скорее всего так никогда и не удастся узнать, вверил ли он свое сердце толстозадой, плоскогрудой, коротко стриженной девчонке, которая обожает его, или самой прекрасной женщине Англии.
Один день — дала себе слово Холли. Она даст Остину еще один день. Если за это время ей не удастся добиться от него ни одного знака внимания по отношению к женщине, с которой он связан узами брака, завтра ночью она сама придет к нему. Отбросив предостережения всех женщин, связавших до нее свои судьбы с мужчинами рода Гавенморов, она рискнет положить свое сердце к ногам мужа.
Укрепившись в этой решимости, Холли, танцуя, вернулась в постель, чувствуя себя без пут, стягивающих грудь, гибкой проворной валлийской феей.
— Доброе утро, Винни, — проходя по двору, окликнула Холли служанку, согнувшуюся над корытом с бельем. — Я отправляюсь к реке набрать полевых цветов.
— Добрый день, леди Холли.
Распрямившись, Винифрида стала растирать поясницу, завидуя легкой походке госпожи.
Весело покачивая корзиной, Холли тихо напевала песенку. По лазурному небу бежали облачка, белые и пушистые, словно хризантемы. Дождь щедро напоил землю, и теперь яркое солнце так же щедро изливало свои лучи на нее, давая жизнь всему сущему.
Пользуясь хорошей погодой, обитатели замка постарались найти себе занятия, которые можно выполнять подальше от угрюмой цитадели: кто собирал мед, кто занимался лошадьми. Все встречали Холли радостными словами приветствия и улыбками. Две рыжие борзые долго трусили за ней следом, затем отстали, привлеченные запахом окорока, который коптили на углях.
Холли с облегчением отметила, что Риса Гавенмора де не видно. Ей не хотелось в такой прекрасный день разбираться в противоречивых чувствах, которые она испытывала к отцу Остина.
Проходя мимо ристалища, девушка помахала рукой Кэри и весело рассмеялась, так как он, засмотревшись на нее, пустил стрелу мимо поставленной у стога сена мишени. Оруженосец шутливо погрозил Холли кулаком, затем послал ей воздушный поцелуй.
Проходя мимо могилы матери Остина, Холли замедлила шаг. Земля вокруг еще хранила их следы, но на холмике неуклюжими неровными рядами алели хрупкие анемоны.
У Холли перехватило в горле, когда она увидела на большом плоском камне коряво нацарапанные слова: «Гвинет Гавенмор, любимой маме».
Очарование момента едва не исчезло, когда вдруг у нее за спиной появился похожий на большую ворону отец Натаниэль, размахивающий зажатыми в руке свитками.
Ускорив шаг, Холли направилась вниз к реке.
— Натаниэль, сегодня утром я ни в чем не хочу каяться. Я предпочитаю общаться с богом наедине, у себя в спальне, и могу заверить вас, что душа моя сияет, как новая монета.
«Точнее, скоро станет такой, — про себя уточнила Холли, — после того, как я признаюсь Остину в обмане».
Отец Натаниэль поспешил за ней следом, его сандалии скользили на каменистом склоне.
— Холли, вы должны выслушать меня. Меня беспокоит не ваша душа. Вы. Вы сами в опасности. В очень большой опасности.
— Если вы будете продолжать наступать мне на ноги, я свалюсь вниз и сломаю себе шею. Это единственная опасность, которая мне угрожает. Вы можете себе представить, как трудно ходить в этих юбках?
Но ее насмешливые слова нисколько не смутили священника. Он потряс развернутыми свитками. Они зашелестели от порыва ветра.
— Внимательно изучая историю рода Гавенморов, я наткнулся на несомненные доказательства того, что над вашим супругом скорее всего тяготеет проклятие.
Холли вздрогнула.
— Проклятие, значит? Злой рок навеки наложил на него свою печать и тому подобное, да? Скажите, у него что, в полнолуние вырастают рога, а на ногах появляются копыта? Он водится с демонами и приносит в жертву девственниц, утоляя свою похоть на окровавленном алтаре?
— Хуже. Вот послушайте. Считается, что это слова царицы фей Рианнон, ложно обвиненной в неверности одним из далеких предков Остина.
Он начал читать на ходу, то и дело спотыкаясь о камни.
— "Пусть любовь станет твоим смертельным недугом, а красота — вечным проклятьем!"
Эти высокопарные слова, от которых повеяло холодом даже в такой прекрасный день, вызвали у Холли лишь раздражение.
— Помилуй бог, Натаниэль, вы же священник! Неужели вы дошли до того, что стали верить в языческие проклятия?
— Возможно, это проклятие вовсе не языческое. Тут написано, что эта самая Рианнон призвала гнев господний на голову несчастного бедняги.
— В таком случае я позволяю вам помахать распятием над Остином, пока он спит. — Холли махнула рукой. — Или окропить святой водой его кашу.
Священник, будто осознав тщетность своих увещеваний, застыл на месте.
— Вы не находите странным, что столько женщин, вышедших замуж за мужчин из рода Гавенморов, приняли мученическую смерть от рук своих супругов?
Холли какое-то время стояла молча, глядя на отца Натаниэля. Затем, подойдя к нему, она ткнула его пальцем в грудь.
— Отец Натаниэль, вы можете верить во всякую сверхъестественную чушь, если вам это угодно, но я скажу так: уверена, что не существует такого проклятия, которое нельзя разрушить благословением истинной любви.
Сказав это, она повернулась и пошла дальше. Священник остался стоять, печально глядя ей вслед. Ветер трепал его рясу, вырывая из рук свитки. Наконец, скомкав древний пергамент, отец Натаниэль прошептал:
— Да хранит тебя бог, Холли, и пусть он в бесконечном милосердии своем сделает так, чтобы твои слова оказались правдой.
Река сегодня была ленивая и спокойная, но его жена, похоже, нет. Спрятавшись за густыми ветвями вяза, Ос-тин следил за Холли, бродившей средь высокой травы, напевая что-то вполголоса, то и дело нагибаясь, чтобы сорвать цветок и добавить его к пестрому букету, заполняющему корзину.
Остин невольно улыбнулся. Она такая забавная, такая очаровательная, такая смелая. Некрасивая и в то же время настолько преисполненная изящества, что от одного взгляда на нее у Остина потеплели глаза.
