Читаем без скачивания i 1495e07c15fb5d3e - Admin

  "И я не буду мешать".

  Бесшумно отступив обратно в Крестовую, Дмитрий коснулся мужского Узора - поманив затем встрепенувшегося слугу к себе.

  - Привез травницу?

  Разогнувшись из низкого поклона, Филофей виновато покачал головой:

  - Отказалась, Димитрий Иванович. Уж как ее ни соблазнял, как ни улещивал!.. На три раза все растолковал, с вежеством и уважением, а она уперлась и твердит, что-де и с места не сдвинется. И ежели кому-то захотелось ее повидать, то пусть сам и приезжает. Карга старая!

  Помявшись, средний Колычев неуверенно добавил:

  - Боялась она чего-то, Димитрий Иванович. Чего не понял, но опаска с ее стороны точно была.

  Помолчав, синеглазый целитель недовольно шевельнул пальцами, досадуя на самого себя. Действительно, и чего это могла испугаться тридцатипятилетняя травница, битая жизнью и людьми? Да хотя бы того, что ее заманивают на подворье архиепископа Новгородского Пимена, славного своим неутомимым рвением на поприще искоренения язычества и ведьмовства!..

  "Мужчине она не поверит. Значит, напишем пригласительное письмо с тугрой и печатью, и отправим за ней... Домну? Нет, я навесил на нее одаренных отроков и юнниц, так что пусть сидит с ними в Александровской слободе. Получается, что поездка светит второй ученице?..".

  - Что у тебя там?

  Облегченно (и очень тихо) вздохнув, стряпчий снял потрескавшуюся от времени крышку невзрачного ларца и поискал глазами, куда бы ее пристроить. Не нашел, и зажал подмышкой - не на пол же ее бросать, коли руки заняты?

  - Три книжицы с чертами и резами, древняя хроника земель Новгородских и ветхое Евангелие.

  Углядев на боковине ларца немудреную резьбу, складывающуюся во что-то неуловимо-знакомое, Дмитрий озадаченно хмыкнул - но все же отложил более близкое знакомство с творчеством неизвестного мастера на потом. Первым сверху лежал летописный свод, и был он действительно древним: толстая и основательно засаленная обложка с отчетливыми следами чьих-то зубов (и даже удара ножом), надорванные и порядком истрепанные страницы, исписанные мелкой глаголицей с редкими вставками на древнегреческом...

   "Так, что у нас здесь? Писано в году шесть тысяч семьсот тринадцатом от Сотворения мира, в городе Переяславле-Суздальском монахом Исидором. О как! Двенадцатый век от рождества Христова... Гм, неплохо".

  А вот ветхость Евангелия совсем наоборот, оказалась условной - потертая, это да. И пятна на заглавной странице были весьма подозрительного вида - словно засохшая кровь. Но, в общем и целом, экземпляр сохранился просто отлично. Одно плохо - Евангелие от Петра уже давно было признано отцами церкви несомненным апокрифом , и подлежало немедленному уничтожению.

  "Просто удивительно, сколько интересных книг можно найти в земле новгородской. Одно только плохо - за такие рукописные шедевры пастыри душ человеческих вполне могут и на костер отправить. Впрочем... Нет, мы же не какая-то там дикая Европа с ее инквизицией, религиозной нетерпимостью и мракобесием?.. У нас еретика тихо и мирно закуют в кандалы, после чего бросят в холодный поруб на верную смерть. Опять же тихую и незаметную. М-да".

  Кстати, новгородские хроники тоже, в некотором смысле, были апокрифом. Потому как в великом княжестве Московском правдивыми и поистине беспристрастными источниками были признаны лишь те рукописи на историческую тему, что были одобрены правящей династией и московскими митрополитами.

  - Человечишко, что продал мне ларец, обещался к Масленнице еще с полдюжины книжиц с чертами и резами сыскать и представить. Тако же и летописей примерно с десяток, да книг о божественном всяких разных. Все старые, и... Кхм, под запретом.

  Надо заметить, что строгости возникли отнюдь не на пустом месте - ибо еще каких-то жалких сто лет назад иные "поборники справедливости" из Рязани или Литвы писали про московитов в таких тонах и выражениях, что было попросту непонятно. Как-то еще бумага не сгорела от вложенной в буквицы ненависти? И это была не фигура речи - попадались Дмитрию книги, от которых веяло чем-то смутно-нехорошим. Что уж говорить об исторических хрониках времен Даниила Московского и Михаила Тверского - времен, когда решалось, кому главенствовать и править в Северо-Восточной Руси?.. Иногда казалось, что некоторые скромные и правдивые монастырские современники той эпохи писали свои труды не чернилами, а исключительно собственной желчью, пропитанной подсердечной ненавистью - концентрированной, тягуче-черной, способной обжечь душу и разум неподготовленного читателя...

  - Вот только цену за свои труды он выставил без стыда и совести.

  Бережно листая страницы последней из трех тоненьких книг и внимательно разглядывая вереницы непонятных закорючек, Дмитрий поторопил замолчавшего слугу мимолетным взглядом.

  "Что-то чем дальше, тем больше крепнет подозрение, что я вижу перед собой какую-то разновидность скандинавского рунического письма".

  - Без малого пуд серебра.

  "Даже несколько разновидностей. М-да. Будем надеяться, что у меня в руках что-то действительно стоящее, а не какой-нибудь там сборник кулинарных рецептов".

  - Дозволяю.

  Бегло проглядев последний лист, страстный собиратель рукописей вдруг озадаченно изогнул брови. Погладил кончиками пальцев заднюю стенку толстой обложки, затем наклонил ее так, что в свете солнечных лучей едва заметно проявились отдельные штрихи-царапины основательно стертого (вернее соскобленного) рисунка.

  "Хмм? Если включить фантазию, то можно предположить, что уголки задней... Ага, и передней обложки некогда был украшены каким-то орнаментом. Вот только зачем его надо было уничтожать?".

  Печально вздохнув, Дмитрий уложил очередную загадку веков минувших в ларец, медленно вернул крышку на место и слегка отстраненно поинтересовался:

  - Ты там не устала стоять, солнышко?

  Пока стряпчий мучительно долго соображал, что именно ему сказал государь-наследник, из-за его спины совершенно бесшумно вышла царевна Евдокия. Поцеловала хозяина покоев в подставленную щеку, недовольно покосилась на согнувшегося в поклоне мужчину, после чего вытянула из-за спины правую руку с зажатой в ней небольшой рукописью:

  - Можно ее почитать у себя?

  Уткнувшийся взглядом в пол Филофей (на деву царской крови могут смотреть только ее братья и отец!) чуть ли не против воли зацепился глазами за буквицы новой скорописи, вытисненные на обложке из полированной кожи нежно-розового цвета.

  "Жизнеописание Тэмуджина Есугеевича из рода Борджигин".

  - Можно.

  - А эту?

  Когда из-за тонкого девичьего стана показалась еще одна рукопись, стряпчий вновь не удержался и полюбопытствовал названием.

  "Жизнеописание Владимира Святославовича из рода Рюрика".

  - Нельзя.

  Услышав отказ, юная красавица дрогнула губами и немедля убежала прочь - но только для того, чтобы быстро вернуться с новой книгой. Уже привычно мазнув взглядом по названию третьей рукописи, Филофей буквально прикипел взглядом к обложке ВТОРОГО тома "Похождений Ивана-морехода". Того самого, на печатание которого митрополит Макарий так и не дал своего архипастырского благословения - к немалому огорчению множества князей да бояр царства Московского. Уж очень им понравились сопереживать удачливому путешественнику! Опять же, перечисление богатой добычи, лихих поединков и фигуристых статей восточных красавиц так приятно горячило кровь...

  - Нет.

  Царевна, тихонечко вздохнув, унесла его обратно. А средний из братьев Колычевых едва не проводил ее взглядом, спохватившись в самый последний момент - благо, что государь-наследник милостиво не заметил его почти совершившейся оплошки.

  - Напомни мне, сколько воев тебя сопровождает в поездках.

  Отринув пустое сожаление и прочие посторонние мысли, Филофей четко доложил о десятке надежных и крайне молчаливых боевых холопов.

  - Сколько охраны возьмешь с собой, когда поедешь к этому твоему человечишке?

  Моментально сориентировавшись, охотник за древними рукописями успокоил своего повелителя словами о полусотне опытных рубак. Осторожно передал в холеные руки невзрачный ларец с драгоценным содержимым, почтительно склонился напоследок... И тут же повторил это нехитрое действо еще раз - потому как в покои наследника пожаловал чем-то сильно недовольный царевич Иван.

  - Ступай.

  В третий раз поклонившись в пространство меж двумя сыновьями великого государя, Колычев быстро удалился - и не смог услышать то, как Иоанн Иоаннович жалуется на то, сколь сильно его замучили жестокосердные наставники:

  - Мить, ну зачем мне италийский говор знать, а? Может, поговоришь с батюшкой, чтобы меня от этой докуки освободили?

  Мимоходом дернув сестру за косу и ловко уклонившись от ответного приветствия увесистой книгой, взъерошенный подросток продолжил изливать свое праведное возмущение старшему брату. Причем с таким напором и так громко, что даже отличающийся повышенным миролюбием Федор начал проявлять признаки явного неудовольствия.