Разведчик знал, что такое «боевое слаживание войск», и то, что в нормальных условиях учёбы в звене рота-батальон на него требуется не одна неделя, с регулярным проведением полевых учений в обстановке, приближенной к фронтовой. А тут что же – подняли по тревоге то, что нашлось под рукой, и через несколько часов получили чётко функционирующий боевой механизм? Причём абсолютно точно знающий дислокацию вооружённых сил заговорщиков, адреса и явки руководителей гражданских структур, вплоть до фанатских и бойцовских клубов антигосударственной направленности. Так просто не бывает. И тем не менее!
Пожалуй, подобная информация будет иметь интерес не только для непосредственного начальства из Лэнгли, тут будет над чем задуматься и многозвёздным генералам из объединённого Комитета начальников штабов[100]. Феномен ли надличностной стихийной самоорганизации защитных сил власти (вроде биологического фагоцитоза), или первый случай практического применения нового «организационного оружия»?
И вот ещё что до крайности удивило Лютенса. Москва митинговала так, как ни разу за последние двадцать лет. Словно пыталась выговорить сразу всё, что накопилось и о чём молчала, то ли от лени, то ли от осознаваемой бессмысленности абстрактной болтовни. А сейчас будто прорвало. Люди собирались в любом мало-мальски подходящем просторном месте, желательно с памятником или монументом в центре, чтобы было куда залезть. В конце восьмидесятых такое толковище постоянно действовало только рядом с редакцией «Московских новостей» – «рупора Перестройки» – на углу улицы Горького и Страстного бульвара, напротив памятника Пушкину, возле щитов с вывешенными полосами свежих газетных номеров. Как и тогда, спорили яростно, до крика, но в то же время как-то уважительно, что ли, не с оппонентом как таковым, а лишь с его тезисами. По крайней мере, скандалов, оскорблений и драк на тогдашних «гайд-парках» не отмечалось, и даже милиция на эти дискуссионные клубы не обращала совершенно никакого внимания. Люди вот именно что свободно обсуждали недалёкое будущее, которое тогда всем представлялось по-разному, но непременно светлым и радостным.
И сейчас, на очередном витке спирали, повторялось почти то же самое. Власть в эти внутринародные диспуты не вмешивалась, явно сознательно допуская этакое стихийное вече. Похоже, говорить сегодня можно было о чём угодно (или – о чём попало), хотя бы о том, что Президент захотел арестовать всех нынешних воров в законе и забрать себе «всероссийский общак», а те ему в ответ и «намекнули».
Лютенс был полностью уверен, что кто-то наверняка фиксирует всё происходящее и получает сейчас бесценный материал для последующего анализа, осмысления и использования в работе.
Рысь сама остановила мотоцикл, когда они добрались уже до Красных Ворот, раньше, чем Лютенс приказал ей это сделать. Она ведь смотрела вперёд, а разведчик больше по сторонам. То, что они увидели, её особо заинтересовало, хотя до этого девушка чётко исполняла роль водителя и не больше, даже во время остановок не вступая в разговоры со своим нанимателем.
Действительно, открывшаяся им сценка была интереснее, чем всё, что они успели увидеть на улицах и площадях за предыдущий час.
На этот раз стандартный пост из двух БТР-80 с отделением бойцов на каждом был укомплектован совсем уже необычными персонажами.
На крыше и башне одного транспортёра в вольных позах расположились модельного вида девушки, ничуть не уступавшие шармом Рыси. На левых рукавах – трёхцветные угловые шевроны, выше них – чёрные овалы с белыми черепами. Погоны-хлястики на плечах у всех с офицерскими звёздочками, у кого по две, у кого по три. На алых беретах – бело-чёрно-жёлтые кокарды. Что-то весьма непонятное – в российской армии Лютенс не знал войск с такой атрибутикой.
Хороший кадр для какого-нибудь полуфантастического фильма. В реальности так не бывает. Разведчик, специализирующийся на организации всяческих революций, «цветных» или «календарных», волей-неволей должен знать не только, как писал Ленин, «её движущие силы и социальную опору», но и возможности действующей власти по их предотвращению. В том числе и вооружённой силой. То есть знать о существовании и реальных возможностях всех без исключения вооружённых и военизированных формирований с той и другой стороны.
Лютенс считал, что владеет вопросом в совершенстве. По крайней мере – лучше, чем военный атташе американского посольства в Москве контр-адмирал Стивен Эмброуз.
Вот, к примеру, известный разведчику, но крайне мало освещаемый исторической литературой и публицистикой, русской и зарубежной, момент – так называемая Февральская революция 1917 года оказалась «успешной» (если можно так выразиться, имея в виду все последующие события) не по каким-то там «объективным социально-политическим условиям», не потому, что «Российская империя сгнила изнутри», а «народ больше не в силах был выносить тяготы войны» (во много раз меньшие, кстати сказать, чем в любой из стран Антанты или «Центральных держав»).
Нет, всё упиралось в наложение друг на друга двух ошибок – психологической и управленческой, если угодно. Вначале царь Николай вообразил, что для скорейшего завершения войны (которая тогда ещё мыслилась как манёвренная и скоротечная, этакий двухсторонний встречный блицкриг) лучше всего будет бросить на чашу весов свою Гвардию. Уж она-то сразу переломит начавшую пробуксовывать «войну до осеннего листопада». Гвардию – корпус кавалерии и два корпуса пехоты – на фронт послали, где она и растворилась нечувствительно в отчаянных, но в тот момент бессмысленных сражениях.
Николай, к сожалению, не учился в Академии Генерального штаба, и никто не решился ему подсказать, что, исходя из опыта хотя бы наполеоновских войн, «общий резерв следует использовать только для нанесения решающего удара». И талант полководца в том и заключается, чтобы точно угадать нужный момент. Николай этим талантом не обладал.
В итоге оказался без Гвардии, которую в роскошных казармах Северной столицы заменили несметные толпы запасных солдат второй и третьей очереди (не пустовать же приспособленным помещениям). А любому обладающему хотя бы зачатками здравого смысла человеку понятно, что на третьем году войны вражеским агитаторам ничего не стоит растолковать тридцатипяти-сорокалетним мужикам, оторванным от семей и хозяйства, что гораздо удобнее и спокойнее перекантоваться до «замирения» в центре столицы, на несравнимом и с фронтовым[101] и с деревенским пайке, чем помирать неизвестно за что в Галиции или на Турецком фронте.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
