ответ.
Немного читаю. Среди прочитанного большинство старых книг. (…)«Новые рассказы у лампы», «Речные заводи», «Цзинь, Пин, Мэй». Западных же книг почти совсем не читаю. Много сплю днём. Поздно возвратившись домой, я, если позволяет время, сплю до десяти часов. Поэтому с головой всё в порядке и телом отдыхаю. Правда, с желудком, мне кажется, не совсем хорошо, но это не страшно.
Когда я ходил в колледж, чтобы познакомиться с листом успеваемости за первый и второй годы, встретил там Огурусу-куна. Из знакомых больше никого не было. Оказавшиеся в колледже человек двадцать были для меня не более чем случайными прохожими.
Мне кажется, я окончил колледж в самое подходящее время. Мало кто покидает alma mater с таким полным отсутствием чувства сожаления и тоски. Этим отвращением к колледжу я должен быть благодарен Сэто-сэнсэю, методике его преподавания. А за то, что я утратил всякое уважение и любовь к старшекурсникам, окончившим мою школу, следует поблагодарить порядки в колледже и людей, их формирующих. Когда мы поступили в первый колледж, старшекурсники устроили нам встречу в Этикацу. Оставшиеся в нашей памяти как чистые, ничем не запятнанные люди, они изо всех сил убеждали нас в том, что школьная жизнь была слишком dry[78]. И без конца говорили о том, сколь свободна и радостна жизнь в колледже. С каким почтением мы, привыкшие к простой, ничем не выдающейся школьной жизни, слушали их рассуждения. Но, как это ни печально, слушая их рассказы, такие, на наш взгляд, искренние, мы не могли не видеть, с какой жадностью они вливают в себя пиво. Не могли не видеть, с каким наслаждением они распевают малоприличные песенки, как развязно ведут себя. Не могли не видеть, что и другие учащиеся первого колледжа, в рубахах, заправленных в хакама, устраивали то, что они называют storm: номерками от обуви колотили по бутылочкам для подогревания сакэ. Они не зря утверждали, что школьная жизнь была dry. Начавшееся в то время disillusion[79] продолжалось до самого выпуска. Мог ли я уважать старшекурсников, так воспевавших жизнь в колледже? Мог ли я вместе с ними насмехаться над школьной жизнью, называя её dry? Каждый раз, оглядываясь на жизнь в колледже, которую я сбросил, как изношенное платье, я вспоминаю слова Честерфилда: «The wise men are those, who had come dies in their heads and tragedies in their hearts»[80].
Я должен идти по своему жизненному пути с насмешливым умом и ранимым сердцем. (…) Мне кажется, все становятся другими людьми. Но я – это я. Иногда мне кажется, что я не имею кровных bond[81] с самим собой. А иногда я думаю, что, возможно, я слишком слаб (в общечеловеческом плане). Может быть, мы вообще живём во имя разочарований. Однако благодаря разочарованию я смогу взрастить новые надежды. Если не выполоть сорняки, хризантем не вырастишь. Если надежда не рождена в сердце, прошедшем disillusion, то сильной такую надежду не назовёшь. Мы грустим, но, я думаю, мы всё же сильнее людей, не испытывающих грусти.
На этом кончаю. Перед глазами ярко-красные цветы бегонии. Тонко пахнущий бальзамин. Мурлычет кошка. Жаркий полдень. Молюсь о твоём здоровье.
Рю
ПИСЬМО АСАНО МИТИДЗО[82]
12 августа 1913 года,
Фудзими, монастырь Синтэйин
Прости, что пишу на линованной бумаге.
Благодарю за письмо. С удовольствием прочёл его. Особенно благодарен за то, что развеял мою скуку. Благодарен тебе, что смог воскресить в памяти школьную жизнь. Меня удивило, что ты взял с собой на выпускной вечер snob[83] Миядзаки – может быть, ты решил сделать это, чтобы лучше узнать его? (…)
Теперь я ежедневно купаюсь в море, ем после этого солёную деревенскую пищу, а так хочется сладкого, просто сил нет. Я уже слопал больше половины засахаренной красной фасоли, бананов, печенья, бисквитов, которые привёз с собой в эту даль из Токио. Хотя, как известно, не хлебом единым жив человек. (…) Когда я прочёл о красной фасоли, которую ты ел на прощальном выпускном вечере (то же было и у нас), я сразу же вспомнил красный фонарь над лавкой, где подавали отварную красную фасоль с сахаром, и так мне захотелось её попробовать!
В последнее время каждое утро читаю, пишу письма, а после часа, взяв с собой двух крестьянских ребятишек – они живут поблизости, – иду купаться. Пляж в Эдзири крохотный и плохо оборудованный, но зато на нём нет таких типов, как в Камакуре, которые входят в воду в красных и фиолетовых купальных костюмах и резиновых туфлях. Купающихся почти нет. Я и все остальные одеты кое-как – это никого не волнует. Выйдя из воды, я ложусь на песок, дремлю, слушая бормотание моря, иногда удаётся поесть арбуз.
Вернувшись с моря, моюсь в огромной бочке, стоящей на кукурузном поле. Запах цветов и листьев, голоса насекомых… – меня всё это радует. Помывшись, ужинаю. Ночи лунные. В этих местах августовское (по старому стилю) полнолуние называют бобовым, а сентябрьское (по старому стилю) – бататовым, и любование луной совершается здесь два раза в год в это время.
Храмы Рюгадэра и Тэцубунэдэра находятся поблизости, и я иногда хожу в них. Там бывают двое учеников третьего класса третьей средней школы. Они не очень умные. (…)
Жаль, что часто бывает облачно и Фудзи не видна. Даже в ясные дни, когда солнце освещает море и побережье, Фудзи всё равно скрыта облаками. (…)
Позавчера в храме Тэцубунэдэра была служба, посвящённая богине Каннон, было очень весело, повсюду бумажные фонарики, множество ларьков. (…)
Здесь масса блох и москитов, иногда попадаются змеи. Храм, в котором я жил, дзэнский, его настоятель Кадзунао не знает слова «сидр». Дзэнские монахи – люди беспечные. В еде непривередливые – они выше этого. Вечерами, сидя в коридоре главного храма и отмахиваясь от москитов, слушаю рассказы монахов, которые сорок лет назад путешествовали по Токайдо с поклажей через плечо. (…)
Когда я был в этом храме в прошлом году, мои товарищи научили крестьянских ребятишек гимну первого колледжа. Вечером, возвращаясь из храма при свете луны, они распевали его.
Гимну нас научили, говорят они. Теперь научи нас модным песенкам, а я их и сам не знаю.
Осматривал бронзовый памятник генералу Ноги[84]. Испытал огромную радость. В зале первого колледжа (я увижу это в сентябре) висят неумело выполненные, бездарные портреты Фудзивары Каматари и Такэути Сукунэ. Bust[85] генерала Ноги гораздо лучше, чем его портреты.
До сентября собираюсь жить в своё удовольствие: читать, развлекаться.
