Маркус Гирартс Младший. Портрет сэра ГенриЛи с Орденом Подвязки на груди. 1601
К этому полотну существует «парный портрет» сэра Генри, выполненный Гирартсом в 1601 г. На модели – тот же или схожий дублет, лицо прописано совершенно идентично, однако вместо золотого шнурка – на шее цепь Ордена Подвязки; несколько отличны плащ и берет, отсутствуют собака и стихотворный текст, зато девиз дан в том виде, в каком он обычно использовался Генри Ли: «Fide et Constantia» («Верностью и постоянством»). Характерно, что когда король Иаков I, унаследовавший английский трон после Елизаветы, въезжал в Лондон, сэр Генри с отрядом своих людей приветствовал нового монарха, и на их значках и перевязях и были начертаны именно эти слова.
Таким образом, можно говорить о двух парных портретах: одном – официальном, другом – носящем некий акцентированный характер, обыгрывающий специфику «верности», ибо два девиза («Верностью и постоянством» и «Больше предан, чем вознагражден») явно соотнесены друг с другом. Заметим: по структуре своей «акцентированный» портрет приближается к эмблеме: на нем есть и motto – девиз, и symbolon – изображение, и subscriptio – пояснительное стихотворение. Эмблема отличалась от простой аллегории тем, что допускала целый ряд толкований. Как писал художник Карел ван Мандер, для понимания эмблематических образов «надобны смекалка, воображение и тонкое чутье, но не робкая нерешительность <…> всякий человек наделен правом разрешать сии сюжеты своим собственным умом и интеллектом».[378] То есть портрет с собакой взывает к истолкованию, но одновременно от однозначного толкования бежит. Очевидно, что такой портрет должен быть порожден весьма своеобразной ситуацией.
Существует легенда, что портрет Генри Ли с собакой написан в память о псе, спасшем ему жизнь. Эту легенду упоминает даже такой знающий исследователь биографии сэра Генри, как Э.К Чамберс.[379] Но единственное письменное свидетельство об этом инциденте, как и имя пса из легенды – Бевис, – существует… в романе Вальтера Скотта «Вудсток, или Кавалер», от исторической действительности весьма далекого (достаточно сказать, что романист «продлил» годы жизни Генри Ли до времен английской революции, тогда как в реальности он умер в 1611 г.). Так что легенда эта – не более чем порождение эпохи романтизма, разучившейся воспринимать символику старинных полотен.
Присутствие рядом с портретируемыми животных на английских полотнах елизаветинской эпохи – действительно редкость. Однако мы можем назвать тому несколько примеров: это портрет леди Фрэнсис Редклиф, графини Сассекс, неизвестного художника (ок. 1570–1575 гг.); портрет Елизаветы Бриджес работы Иеронима Кустодиса (1589) и портрет Елизаветы Вернон, графини Саутгемптон, неизвестного художника (ок.1600 г.) – все они изображены с собачкой, символизирующей супружескую верность.
Кроме того, укажем на более ранний «Портрет неизвестной леди с белкой» (1528), написанный Гансом Гольбейном во время его визита в Англию, и портрет королевы Елизаветы с горностаем работы Уильяма Сигара (1575).
Обратим внимание, что все названные портреты – женские. Исключение составляют портрет Роберта Дадли, графа Лестера, с собакой, созданный Севеном ван дер Меленом между 1565 и 1570 гг., и портрет Генри Ризли, графа Саутгемптона (1603), написанный Джоном де Крицем, где граф изображен во время заключения в Тауэре: на этом портрете присутствует кот, сидящий на окне.
Видимо, пес – прежде всего олицетворение верности, – качества, которое выражено в основном девизе сэра Генри: «Fide et Constantia» («Верностью и постоянством»). Сама иконография «дворянина с собакой, выступающей как олицетворение преданности и верности» – довольно типична для континентального портрета рубежа веков – и немецкого, и испанского. Отметим, что портрет Роберта Дадли с псом никаких легенд вокруг себя не создал. То, что делает портрет Генри Ли с собакой необычным, – это стихотворный текст.
Действительно, поэтические инскрипты на портретах елизаветинцев довольно редки. Можно назвать несколько произведений, где присутствуют латинские стихи (таков портрет антиквара Уильяма Кэмдена, выполненный Маркусом Гирартсом и хранящийся в оксфордской Бодлиановской библиотеке; и очень необычный «астрологический портрет» Кристофера Хэттона с латинским стихотворением и изображением Сатурна и парок на другой стороне доски). Что касается английских стихотворений, то мы встречаем их на автопортрете Джорджа Гувера (1579) (ил. 38) и еще двух работах, выполненных Маркусом Гирартсом Младшим для Генри Ли портрете королевы Елизаветы, созданном в честь ее посещения поместья Дитчли (1592), и «Персидской леди» – одной из самых загадочных картин той эпохи (ил. 17, 40).
Стевен ван дер Мелен (?). Роберт Дадли, графЛестер. Ок. 1564 г. Ваддесдон, Собрание Ротшильдов
На автопортрете Гувера присутствует своего рода эмблема – весы: на одной чаше лежит фамильный герб художника, происходившего из весьма знатного рода, на другой – циркуль, и последний перевешивает. Циркуль – инструмент, которым пользовались живописцы и архитекторы для измерения пропорций; он же – один из атрибутов Создателя: есть множество изображений, на которых Господь, творящий Вселенную, вымеряет мироздание циркулем. Стихотворение на портрете призвано изъяснить эту аллегорию:
Though yovthfull wayes те did intyse, From armes and uertew e[ke]yet thanckt be God for his god gift, wch long did rest as slepeNow skill reuyes wth gayne, and lyfe to leade in restbypensils trade, wherfore I must, esteme of it as bestThe proof wherofthies balance show, and armes my birth display eswhat Parents bare by just re[n]owne, my skill mayntenes the pray esAnd them whose vertewjame and acts, haue won for me this shieldI reuerence muche wth seruyce eke, and thanks to them do yield.
[Хотя пути юности настойчиво склоняли меня получать прибыток от оружия и доблести / Но, благодарение Богу за Его добрый дар, который долго дремал, покоясь [в моей душе] / Теперь же способности эти воспряли и преумножаются, чтобы жизнь текла покойно, / в занятиях с карандашами, и сие должно почитать за лучшее / Доказательство тому дают эти весы, а герб, который указывает на мое происхождение, – его носили родители, добыв воинской славой, мои же таланты снискали ему славословия / И тех, чьи доблести, слава и деяния завоевали для меня этот гербовый щит / Я воздаю почтением, служа ревностно, и плачу им благодарностью].
Стихотворный текст заостряет парадоксальность самоидентификации художника и образа, представленного на портрете: дворянин с палитрою – фигура для елизаветинской эпохи весьма и весьма необычная. Использование эмблематического образа – весов с циркулем и гербом на их чашах – как бы приглашает к размышлению над явленным парадоксом. Но при всем том Гувер, создавая автопортрет, далек от того, чтобы вкладывать в него какие-то дополнительные мерцающие смыслы, столь свойственные искусству emblemata, ориентированному на то, что Бенвеннуто Челлини определял формулой: «Находить невидимые вещи, скрытые в тени естественных предметов».[380] Гувер использует эмблему, но вовсе не стремится превратить в эмблему сам автопортрет – достаточно отметить, что на нем отсутствует девиз.
Портреты же со стихотворными инскриптами, выполненные Маркусом Гирартсом для Генри Ли, тяготеют именно к эмблематичности. Ярче всего это раскрывается в портрете неизвестной дамы, получившем название «Персидская леди» и изначально висевшем в галерее поместья Дитчли. Несмотря на усилия современных исследователей выяснить, кто именно послужил для него моделью и по какому поводу он был написан, однозначного ответа на эти вопросы пока не найдено.
«Персидская леди» – портрет дамы в «восточном наряде», стоящей под деревом. Ее правая рука, оплетенная ниткой жемчуга, покоится на рогах находящегося подле нее оленя. На стволе дерева нанесены три латинские инскрипты: «Iniusti Justa quarela» («Справедливая жалоба на несправедливость»), «Меа sic mini» («Так мне мое…») и «Dolor est medicina (е) d[o]lori» («Скорбь есть лекарство от скорби»). В правом нижнем углу картины помещен картуш со следующим сонетом:
The restles swallow fits my restles minde,In still revivinge still renewinge wronges;her Just complaintes of cruelty unkinde,are all the Musique, that my life prolonges.
With pensive thoughtes my weeping Stagg I crownewhose Melancholy teares my cares Expresse;hes Teares in sylence, and my sighes unknowneare all the physicke that my harmes redresse.
My onely hope was in this goodly tree,which I did plant in love bringe vp in care:but all in vanie [sic], for now to lute I seethe shales be mine, the kernels others are.
My Musique may be plaintes, my physique tearesIf this be all thefruite my love tree beares.
[Неустанно давиться рыданием пристало моей душе, [которая] извелась / [Ибо], беспрестанно восстают [на меня] все новые и новые несправедливости; / И жалобы души моей на злую жестокость / – единственная музыка, которая продолжает звучать в моей жизни. // С печальными мыслями возлагаю я венок на моего плачущего оленя, / Чьи исполненные меланхолии слезы – выражение моих тревог; / его слезы безмолвны, а мои вздохи – неслышны – / и это все, что сглаживает причиненное мне зло. // Единственная моя надежда – на это благое древо, / Которое я сажала с любовью и растила с тщанием: / но все напрасно, ибо – слишком поздно я вижу: / мне достанутся скорлупки от орехов, а ядра – другим. // Моя музыка – стенание, мое лекарство – слезы / – Не это ли все плоды, которые принесло мне древо любви?]
По сути, это эмблематическое изображение потаенной скорби и тщетных надежд. Фрэнсис Амелия Йейтс указала, что головной убор «персиянки» на картине, несомненно, восходит к уже упоминавшейся нами книге Ж. Ж. Буассара «Различные обычаи народов, населяющих землю».[381] В свою очередь, Рой Стронг обратил внимание на то, что дерево на полотне – орех, по-латыни именуемый Juglans regia («царственный желудь Юпитера»), по-гречески – Basilikon («царственное древо»), и, согласно Плинию, свое происхождение орех ведет из Персии. С другой стороны, оленя на картине он соотнес с историей о Диане и Актеоне, который был обращен богиней в оленя за то, что увидел ее купающейся в ручье. Далее исследователь спроецировал эту историю на отношения королевы и графа Эссекса: Диана теснейшим образом была связана с мифологией королевы-девственницы, а в гербе рода Деверо присутствует олень. В итоге Стронгу удалось прийти к весьма убедительному заключению: на портрете изображена сокрушающаяся об опале мужа леди Эссекс, не оставляющая надежд на то, что королева смягчится, и потому стенающая под сенью «королевского древа». Такая идентификация леди, изображенной на портрете, отодвигала датировку полотна на 1600 г. – единственный год, когда предложенная аллегория могла иметь основания в реальности.[382] Заметим, что Стронг указывает, среди прочего, что как раз в это время леди Эссекс вынашивала очередного сына, и ее свободное «персидское» одеяние можно воспринимать и в таком контексте.
