Моделью для конного портрета принца Генри в исполнении Роберта Пика, о котором идет речь, послужила работа Франсуа Клуэ, изображающая французского дофина Генриха II на белом жеребце, в рыцарских доспехах (1543), причем, как и на портрете принца Генри, задним планом служит то ли стена здания, то ли брандмауэр.[387] Сатурн, сопровождающий юного принца, отчасти соотносится с насаждаемой при дворе короля Иакова «римской мифологией», призванной подчеркнуть, что Великобритания – империя, напрямую наследующая Риму. Но внутри римской мифологии Сатурн был не только богом времени, но еще и покровителем «золотого века», и аллюзия, заложенная в портрете принца Генри, выполненном Пиком, приобретает «обоюдоострый характер», отсылая к «золотому» веку Елизаветы, на фоне которого царствование Иакова выглядело весьма «бледно».
Энтони Роли указал, что Сатурн на полотне Пика имеет явственное сходство с дошедшими до нас изображениями Генри Ли,[388] а его роль в качестве устроителя рыцарских турниров при Елизавете поясняет мотивацию замены косы как атрибута бога на турнирное копье. Кроме того, весьма похожее изображение Сатурна присутствует на фронтисписе «Первой книги песен и арий» (1597) лютниста и композитора Джона Доуленда,[389] а у него есть несколько произведений, написанных на стихи Генри Ли, так что вполне можно предположить: «моделируя» свой образ для полотна Роберта Пика, Ли отсылал художника к соответствующему изображению, показав фронтиспис книги из своей библиотеки. Заметим: данная работа Пика – последний из известных нам прижизненных портретов сэра Генри Ли – обыгрывает те же «сатурнианские» мотивы, что и портрет работы Антониса Мора – первое из дошедших до нас изображений елизаветинского вельможи.
Франсуа Клуэ. Дофин Генри II. Ок. 1543 г. Коллекция Джона и Доменики Менил
Сэр Генри становится воплощением Времени-Сатурна и вместе с тем – некой символической фигурой, вобравшей в себя сам дух елизаветинской эпохи. Эпохи, чьи вкусы во многом были пусть не сформированы, но оформлены им. Чаемый елизаветинским двором миф о рыцарстве в ходе «срежиссированных» Генри Ли турниров облекся плотью и кровью: соединившись с возрожденными рыцарскими ристалищами, он породил свою литературу – от «репортажных», в чем-то напоминающих ритмизованные светские хроники, поэм Джорджа Пила до шедевров английской ренессансной литературы – «Аркадии» Филипа Сидни и «Королевы фей» Эдмунда Спенсера; вызвал к жизни свои живописные формы – миниатюру, изображавшую портретируемого в полный рост; активизировал язык аллегорий, который стал активно использоваться при дворе, в том числе и для ведения политической полемики и борьбы за власть, как в случае фаворита королевы, графа Эссекса, и главы Тайной канцелярии Ее Величества – Роберта Сесила. При этом, будучи истинным аристократом, сэр Генри Ли стал не столько творцом, сколько «центром кристаллизации», вокруг которого обретали форму некоторые художественные идеи, «витавшие в воздухе». Самому сэру Генри принадлежит всего лишь с полдюжины стихотворений, несколько турнирных речей и, возможно, некоторые «программы» действ, сопровождавших турниры, но его роль в качестве одного из создателей «культурного поля» елизаветинской эпохи весьма велика.
Конструирование личности и набор «поведенческих масок» в елизаветинской Англии
В мемуарах сэра Джеймса Мелвилла, приехавшего в 1564 г. с посольством от Марии Стюарт Шотландской (ил. 45) ко двору Елизаветы I Английской (ил. 43) для переговоров о возможном браке вдовствующей Марии с кем-то из английских лордов, после чего, со временем, она унаследует английский престол, приведен следующий эпизод.
Желая продемонстрировать свою искреннюю приязнь к шотландской кузине, Елизавета, в знак доверия к ее послу, показала сэру Мелвиллу свою коллекцию миниатюр. Она провела Мелвилла через анфиладу дворцовых покоев Уайтхолла в свою опочивальню и «открыла секретер, где лежало множество миниатюр, завернутых в бумагу, на которой почерком самой королевы написаны были имена всех, кто изображен на портретах.
Первым она достала портрет, на обертке которого было написано: «Лик моего лорда». «Держа в руке свечу, я придвинулся ближе, чтобы рассмотреть, чей портрет назван таким образом. Королева явно испытывала колебания, показывать ли мне его; однако явленное мной настойчивое желание взяло вверх и я обнаружил, что это – портрет графа Лестера.
Я выразил готовность отвезти эту миниатюру домой, моей госпоже; однако королева отклонила эти притязания, ссылаясь на то, что она располагает лишь одним-единственным портретом графа. Тут я заметил Ее Величеству, что у нее рядом – сам оригинал, ибо видел, как Лестер на другом конце комнаты беседует с Госсекретарем Сесилом.[390] Следом королева достала портрет моей госпожи и поцеловала его, а я осмелился поцеловать руку ей, чтобы засвидетельствовать мою великую любовь к той, что послала меня сюда. После этого королева показала прекрасный рубин, размером не меньше теннисного мячика. Я заметил, что в знак своей приязни она могла бы послать моей госпоже этот рубин или портрет графа Лестера. Ответ Ее величества был следующим: если моя королева будет следовать ее советам, то со временем к ней перейдет все, чем сейчас владеет она сама; после паузы она объявила о решении послать моей госпоже, в знак своего расположения, прекрасный бриллиант».[391]
Николас Хилльярд. Роберт Дадли, граф Лестер. 1576. Национальная портретная галерея, Лондон.
Обратим внимание: всю эту сцену Елизавета выстраивает подчеркнуто доверительно – она проводит посла в самое сердце дворца, в свою опочивальню, демонстративно колеблется, показывать ли гостю миниатюру, тем самым давая ему понять, насколько она ей дорога (по своей ценности миниатюра приравнена к рубину размером с теннисный мячик, но в этой сцене она выступает как сокровище большее, чем драгоценный камень – как некое интимное сокровище Елизаветы). По сути, пригласив посла осмотреть ее коллекцию миниатюр, королева приглашает сэра Мелвилла к своеобразному исповедальному откровению с ее стороны.
Неизвестный англо-нидерландский художник. Уильям, Сесил, барон Бёрли. 1560-е гг. Национальная портретная галерея, Лондон
Откровение это тем более необычно, что в качестве самого интимного сокровища Елизавета демонстрирует Мелвиллу портрет графа Лестера… переговоры о браке которого с Марией Стюарт – цель приезда сэра Мелвилла в Англию.
Но важно, что при этой подчеркнуто доверительной сцене присутствуют посторонние – Госсекретарь Уильям Сесил и… сам граф Лестер.
Доверительность и приватность становятся частью тонко выстроенного спектакля, что понимают все его участники.
Для нас важно особое соотношение частного и публичного, присущее той эпохе, о котором свидетельствует эта сцена.
Отметим пока, что своеобразным маркером зоны интимного выступает здесь миниатюра.
А теперь прочтем, держа в памяти эту сцену, начало одного из самых знаменитых стихотворений Донна – «Шторм. Послание Кристоферу Бруку»:
Thou which art I, ('tis nothing to be soe)Thou which art still thy selfe, by these shalt knowPart of our passage; And, a hand, or eyeBy Hilliard drawne, is worth an history,By a worse painter made; and (without pride)When by thy judgment they are dignifi'd,My lines are such…
[Тебе, который есть я (<хотя в мире> нет ничего, что было бы подобным)/ Тебе, который, при всем том, есть ты сам, – и само это есть свидетельство расстояния, нас разделяющего; и <как> одна лишь рука иль зрачок,/ нарисованные Хилльярдом, стоят <болыпого> исторического полотна,/ нарисованного худшим, чем он, художником; (без гордыни),/ когда расценишь, чего достойны,/ эти строки…]
Донн с первой же строки декларирует особо доверительные отношения с адресатом послания,[392] строя «Шторм» как речь, обращенную к ближайшему из друзей, то есть – разговор в высшей степени частный. И упоминание здесь имени Николаса Хилльярда, лучшего, непревзойденного миниатюриста той эпохи (ил. 44) подчеркивает эту авторскую установку на приватность «беседы», ибо миниатюра как живописный жанр существовала именно в «зоне приватности». Если портрет маслом писался, как правило, в полный рост и представлял модель в ее роли «публичного человека», при всех регалиях и символах, присущих ей как «государственному деятелю, воину, придворному фавориту», то миниатюра ограничивалась изображением лица, плеч, иногда – рук и представляла модель в роли «возлюбленного или возлюбленной, жены, близкого друга».[393] Как говорит в «Трактате об искусстве миниатюры» художник и ювелир Николас Хилльярд «сии малые изображения весьма подходящи для того, чтобы служить людям благородным, будучи размерами невелики, а манерой изображения – весьма приватны, они есть портреты или изображения самих владельцев, людей, равных им своим положение и тех, кто особо им интересен…» (выделено нами. – А. Н.).[394] Миниатюра была призвана напоминать владельцу о том, кто на ней изображен – часто она выступала даром, признанным подчеркнуть привязанность [Gaunt 1980: 40] и особые узы, соединяющие получателя и дарителя.[395]
