— Извините, — сказал я, увидев приближавшегося ко мне Стадлера в толпе сновавших в разных направлениях участников спектакля и рабочих сцены. — Нет больше времени, надеюсь, вы меня поняли и будете действовать соответствующим образом. Всего хорошего.
Я повернулся к старшему инспектору спиной, быстро дошел до знакомой двери и вошел, коротко постучавшись. Тома сидела в кресле перед большим зеркалом, напряженно выпрямив спину, шляпа, в которой она была на кладбище, лежала перед ней на столике, Кэт поправляла госпоже Беляев прическу.
— Андрюша! — воскликнула Тома, увидев меня в зеркале. — Где ты пропадаешь? Я подумала, что тебе в голову опять пришла гениальная идея, и ты уехал в университет!
Не так уж часто в голову приходят гениальные идеи, на самом-то деле. Но в прошлом году, посреди представления оперы «Друг Фриц» (Тома пела Сузель) я вдруг представил себе решение проблемы пересеченных склеек, которую мы на кафедре обсуждали уже третий месяц, идей было множество, возражений еще больше, и как раз, когда Тома и… кто же с ней тогда пел… да, Джон Ковальски из Сан-Франциско… как раз посреди их дуэта накал страстей повлиял, видимо, на мои серые клеточки. Как бы то ни было, я представил себе решение и в следующий момент (мне так и показалось — в следующий, хотя на самом деле прошло полчаса, пока я добирался до университета) обнаружил, что сижу в своем кабинете перед компьютером. Тома, говорят, очень взволновалась в антракте — я исчез, хотя не собирался никуда отлучаться, — и даже не догадалась искать меня по мобильному. Или догадалась, но не стала этого делать: то ли хотела отомстить, то ли, скорее всего, ей было не до поисков. Помирились мы три дня спустя — на представлении все того же «Друга Фрица», но это уже другая история…
— Нет, — сказал я и поцеловал Тому в затылок. Кэт пробормотала что-то об испорченной прическе, а Тома обернулась, и я поцеловал ее в лоб, совсем по-отцовски, иначе нельзя было при таком количестве грима на щеках и помады на губах.
— Ты замечательно пела, — сказал я, отойдя на пару шагов, чтобы Кэт могла продолжить работу. — Особенно в каденции, верхнее си-бемоль было…
— Ты не дослушал до конца, — прервала меня Тома. — Я все время видела тебя в левой кулисе, а потом ты исчез.
— Нужно было позвонить.
— Так срочно? Кому? — в голосе Томы слышалось подозрение. Не так она была ревнива, как хотела казаться, да и напряжение спектакля давало себя знать, говорить ей правду мне не то чтобы не хотелось, я не должен был этого делать — перед двумя такими сложными картинами.
— По работе, — я покачал головой. Действительно, почему бы мне не звонить коллегам в одиннадцатом часу ночи?
— Пожалуйста, Андрюша, не уходи, я должна тебя видеть, когда пою, — сказала Тома, и мне послышались в ее голосе панические ноты. Она нервничала, это понятно, но было еще что-то… она боялась. Тома боялась, что когда в последней картине закончится дуэттино с Густавом и сцена погрузится во мрак, чья-то невидимая рука опять, как тогда, вынырнет из темноты…
— Конечно, — сказал я.
Дверь открылась без стука, и вошел… ну, конечно, как же без него… старший инспектор.
— Не помешал? — нарочито вежливым тоном, который мог бы обмануть Тому, но не меня, спросил Стадлер. — Мисс Беляев, я, конечно, профан в опере, но мне понравилось, как вы пели. Хочу выразить вам свое искреннее восхищение.
Господи, он не мог придумать слова, хоть немного менее официальные?
— Спасибо, — сказала Тома, она видела Стадлера в зеркале, и меня видела тоже, и улыбалась кому-то из нас, я полагал, что — мне, но на самом деле улыбка могла предназначаться и старшему инспектору, такая же официальная, как сказанный им комплимент.
— Вы ведь будете здесь, когда в последней картине… — неожиданно сказала Тома, не договорила фразу и теперь уже точно смотрела в зеркало на Стадлера и ему улыбалась улыбкой, совсем не официальной, а напротив, очень дружеской, даже, как мне показалось, молящей.
— Что? — переспросил Стадлер, он в это время смотрел на меня и взглядом говорил что-то, чего я не хотел понять. — Вы имеете в виду… Ну что вы, мисс Беляев, сегодня ничего не произойдет. Пойте спокойно. И дуэт с… — он забыл, как зовут главного героя и не стал на этом зацикливаться. — В общем, все будет в порядке, все под контролем.
— Вы нашли его? — спросила Тамара, закрыв глаза, потому что Кэт принялась накладывать новый слой грима, в четвертой картине более резкое освещение, и тени надо было положить иначе.
— Вы имеете в виду… — пробормотал Стадлер. — В общем-то… Не могу сказать точно, следствие еще не закончилось.
— Но ведь он не в театре! — воскликнула Тома, не представляя, что добивается от Стадлера ответа, которого тот дать не хотел.
— Нет, — буркнул Стадлер, и я удовлетворенно кивнул, на что старший инспектор незаметно для Томы покачал головой и поджал губы.
Прозвенел звонок, шум в коридоре начал стихать, из динамика, стоявшего на столике, послышался голос Летиции:
— Мисс Беляев, ваш выход, начинаем через две минуты.
Кэт быстро нанесла последний штрих, Тома поднялась — нет, это уже была не Тома, это была Амелия, супруга личного королевского секретаря Анкастрема, влюбленная не в своего мужа, а в короля Швеции Густава III. Тома прошла мимо нас со Стадлером, на ходу тронула меня за локоть, будто коснулась талисмана, и вышла.
— Господи, — сказал я, — старший инспектор, вы еще не закончили задавать свои вопросы?
— Мне нужен ответ на один-единственный вопрос, — Стадлер пожал плечами.
— Лучше бы вы поговорили с вашим коллегой в Стокгольме, — сказал я. — Удивительное дело! Мне всегда казалось раньше, что только в книгах полицейские упорно держатся за самую нелепую версию, пока какой-нибудь любитель вроде Ниро Вульфа или Эркюля Пуаро делает за них всю работу. А тут, оказывается, в жизни…
— Третий звонок, — сказал Стадлер. — Послушаем?
И мы послушали. Заслушались даже. Впрочем, это я говорю о себе. Стадлер стоял рядом со мной в кулисе с непроницаемым выражением лица, и трудно было понять, слышит ли он музыку или думает о том, как бы не позволить сбежать человеку, которого называет свидетелем, но твердо считает преступником, хотя ни о мотиве, ни о способе совершения преступления не имеет ни малейшего понятия.
Чуть ли не единственное отличие музыки «Густава III» от всем известного «Бал-маскарада» состояло в арии Анкастрема (или Ренато), и зал ожидал эту арию с таким нетерпением, что аплодисменты после замечательного и даже более мелодичного монолога Амелии оказались совсем жидкими. Тома могла подумать, что спела плохо, и я подал ей знак, что все в порядке, все отлично, просто не надо было Верди ставить друг за другом две такие арии — ждешь вторую и не очень слушаешь первую.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
