— Замечательно! Говорите, запись включена.
— …но вы сочтете, что я несу чушь и пытаюсь ввести следствие в заблуждение.
— Вы говорите, а я сам разберусь, что мне по этому поводу думать.
— Хорошо, — сказал я. — Я вас предупредил… Но чтобы к этому подойти, надо сначала ответить на некоторые наводящие вопросы. Например, почему маэстро Лорд так странно смотрел на Стефаниоса, когда тот пел песенку во втором акте. Он видел: верхнее соль прозвучало, когда рот у певца был закрыт, понимаете? И еще: почему убийства в Стокгольме и здесь, в Бостоне, произошли почти одновременно? И наконец, почему либреттист Антонио Сомма отказался ставить свою подпись под текстом написанного им либретто, а опера, которая сначала называлась «Густав III», потом получила название «Месть в домино», а окончательно названа была «Бал-маскарад»?
— И всю эту чушь, — подхватил старший инспектор, — я должен выслушать прежде, чем вы ответите мне двумя словами на простой вопрос?
— Вы же обвиняете меня в убийстве, старший инспектор! Я защищаюсь, как могу.
— Я не обвиняю вас в убийстве, — устало произнес Стадлер. — Вы это прекрасно знаете. У вас алиби. Я просто хочу понять, чтобы двигаться дальше.
— Да-да. Именно. Вы хотите понять. Но тогда какое имеет значение, есть на моем ноже отпечатки пальцев Гастальдона или нет? Нож мой, из дома я его не выносил…
— Это мне не известно, — быстро вставил полицейский.
— Зато мне известно, — парировал я. — Не выносил, Богом могу поклясться. Или вы считаете, что я почему-то передал нож гипотетическому убийце, тот в мое отсутствие совершил преступление, оставшись невидимым, как Гриффин, а потом возвратил мне нож, использовав его, так сказать, по назначению? И даже не стер чужих отпечатков, а я не проверил? Вам не кажется, старший инспектор, что это несколько… натянуто?
— Гриффин? — спросил Стадлер. — Это еще кто?
И тут у меня сдали нервы. Да, сдали, что в этом странного? Я еще не решил задачу, я вообще не был уверен, что она имеет решение, и самое правильное, что мог бы сделать старший инспектор, — это включить меня в группу расследования, передать все свои полномочия и еще кое-какие добавить, а самому отойти на второй план или хотя бы не мешать. И тогда, может быть… Без гарантии, естественно, какая могла быть гарантия в таком деле? А вместо этого он сейчас, конечно, соберет помощников, опустит на окне шторы, направит мне в глаза яркий свет настольной лампы, и вся полицейская рать будет по очереди задавать мне один и тот же вопрос с разными, точно продуманными, вариациями: «Когда Гастальдон приходил к вам домой?», «Кому вы давали свой нож?», «Где вы познакомились с Гастальдоном?»…
У меня сдали нервы, слишком четко представилась мне вдруг эта картина, и еще этот дурацкий вопрос Стадлера, будто он никогда не читал Уэллса, а если старший инспектор действительно его не читал, то говорить с ним о чем бы то ни было просто не имело смысла. У людей, никогда не открывавших «Человека-невидимку» или «Машину времени», не говоря уж о «Двери в стене», мозги устроены иначе, то есть, как у большинства, и мысли у них всегда правильные, а потому зачастую совершенно неверные, и черта с два им объяснишь разницу.
У меня сдали нервы, я ничего не мог с этим поделать, я вскочил на ноги, стал кричать и размахивать руками. Сейчас, через полгода после той ночи, я совершенно не помню, что кричал, скорее всего, что-то бессмысленное, иначе Стадлер потом непременно задал бы мне кучу наводящих вопросов. Но он ничего не спросил, значит, смысла в моих воплях не было.
Видимо, он подал сигнал, потому что в комнату ворвались четверо или пятеро (в глазах у меня двоилось, и я не мог сосчитать, сколько человек толкало друг друга, чтобы достать меня и отметить свое участие в этом деле), и я вдруг обнаружил, что руки мои стянуты за спинкой стула наручниками, в глаза мне действительно направлен яркий свет настольной лампы, и какие-то безликие, будто записанные на бесконечную магнитофонную ленту, голоса повторяют монотонно те самые вопросы: «Когда убитый приходил к вам в кампус?», «Для чего вы давали ему нож?», «Почему вы передали свой нож чужому человеку?», «Когда вам вернули ваш нож?»…
Ощущение времени у меня отменное. Минуту я обычно отсчитывал в уме с точностью плюс-минус две секунды. Мне не нужно было смотреть на часы, чтобы сказать с точностью до десяти-пятнадцати минут, сколько сейчас времени. Поэтому я не носил часов, они мне мешали, как мешают наручники. Но я совершенно не мог сказать, как текло время в кабинете Стадлера, превращенном в камеру пыток, — и неважно, что после первых тычков (наверно, ради знакомства, все равно, что руку для рукопожатия подать!) меня никто и пальцем не тронул, так что претензий к полиции по поводу недозволенного физического воздействия я иметь не мог никаких, а свет… и вопросы… это для освежения памяти… или правильнее — для освежевания?
— Когда убитый приходил к вам домой?
— Почему вы его позвали?
— Да не был он у меня, отцепитесь…
— Кому вы давали свой нож?
— Когда вам его вернули?
— Назовите имя!
— Никому я нож не давал, это была обычная склейка. Давайте я вам лучше объясню, что это такое…
— Когда убитый приезжал в кампус?
— Убитый, — у меня еще оставалось желание шутить? — не мог ко мне приезжать. Мертвые не ходят.
— Когда Гастальдон был у вас, он еще был живым. Почему вы хотели его убить?
— Он ухаживал за госпожой Беляев?
— Он имел с вами дела? Какие?
— Вы с ним часто встречались? Где и когда?
И так далее — по кругу. Точнее, по спирали: к утру вопросы, хотя и повторялись по содержанию, стали другими по форме:
— Вы дали Гастальдону выпить? Попросили его нарезать хлеб?
— Вы застали Гастальдона и госпожу Беляев в непристойной ситуации?
— Чушь! Вы прекрасно знаете, что ничего между ними не было…
Как долго это продолжалось бы, если бы часов в пять… или восемь… мои представления о времени успели деформироваться до такой степени, что я не представлял даже, закончилась ли уже ночь… или солнце еще не взошло, а рабочий день не начался… если бы на столе не зазвонил телефон, остановив вращавшуюся ленту вопросов. Кто-то чертыхнулся. Действительно, сбой ритма. Мобильники все, должно быть, отключили, чтобы никто не мешал допросу, а про телефон забыли — обычный телефон в наши дни существует скорее для интерьера, чем для связи.
В голове у меня гудело, будто в ушах работали миниатюрные аэродинамические трубы, и что-то равномерно бабахало, как тяжелый пресс, превращавший выброшенные на свалку автомобили в плоские металлические блины. По-моему, я хотел пить, но жажда ощущалась почему-то не как желание поднести ко рту бутылку минеральной воды, а как стремление избавиться от грохота: должно быть, в моем мозгу смешались все пять чувств, и разделить их, вернуть на свои места я был не в состоянии.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
