Во всяком случае, телефонный разговор Стадлера с невидимым и неслышимым собеседником я воспринимал, как вспышки и без того яркого света, и еще мне казалось, что, когда старший инспектор открывал рот и произносил слово, на язык мне клали очень соленый огурец, и, чтобы воспринять и понять следующее слово Стадлера, я должен был быстро этот огурец прожевать и обязательно проглотить, иначе слова налезали друг на друга и переставали восприниматься, как человеческая речь.
— Слушаю. Да, Стадлер… С кем, извините? Доброе утро, коллега, вы правы, нам следовало бы… хр-р-бе-ж-ж… согласен, это выглядит очень странным совпадением, но я не вижу никакой зацепки… Кто? Ну-ну, интересно, да… Что он вам сказал?… Коллега, почему вы обратили внимание именно на этот звонок? Вам наверняка звонят многие с разными дурацкими… хр-р… предположениями… Да? Ну, вам везет, я, например, продохнуть не могу от желающих подсказать, что мне делать и кого сажать… Что вы, я совершенно не имел в виду… Да, согласен… ж-ж-р… если бы удалось обнаружить связь… вы ведь тоже… ну, вот видите… Да, но с этим приходится мириться, коллега, у них своя задача, у нас своя… Хорошо, я поручу это кому-нибудь из своей группы, о результате сообщу… Конечно, я тоже рад… Всего вам…
Стадлер швырнул трубку и сразу поднял ее опять. Звонил он, должно быть, на коммутатор полиции, а может, в какую-то иную службу, я не был уверен, что живые телефонистки, выполняющие роли соединительных штекеров, все еще существуют в двадцать первом веке.
— Черт возьми, — сердито сказал Стадлер, — я занят, у меня допрос, свидетель вот-вот заговорит, я же просил ни с кем не соединять! Да какое мне дело, Джудит, какая у вас система приоритетов! Международный звонок, подумаешь! И не надо мне… Хорошо, принимаю. Может, мне телефон отключить?… Шучу, дорогая. Всего вам…
На этот раз Стадлер аккуратно положил трубку, потер щеки, поднял на меня усталые, красные глаза и сказал:
— За каким чертом, Бочкариофф, вы звонили в шведскую полицию? Что вы хотели сказать? Или, наоборот, узнать?
— Старший инспектор, — пробормотал я, губы у меня ссохлись, раскрывать рот было трудно, да и глаза мне тоже хотелось закрыть, повалиться на пол и поспать часиков восемь, тогда я, возможно, нашел бы слова, чтобы объяснить этому человеку, далеко не глупому, в чем я уже успел убедиться. Простые, вроде бы, вещи, никак не желавшие доходить до его сознания, будто именно его, а не меня, подвергали допросу третьей степени… или четвертой? Я не знал, понятно, по каким признакам отличают в полиции степени допросов, но был уверен, что в любом случае это нарушение прав человека, и так просто я этого не оставлю. Здесь не Абу-Грейб, все-таки.
— Старший инспектор, — повторил я, разлепив, наконец, губы, чтобы сказанное слышал не только я сам, но и Стадлер, сидевший, как мне почему-то начало казаться, не в двух шагах, а сотне миллионов миль, на далекой планете, — я вам уже говорил, но вы не слышите… эти два преступления… они не могут быть не связаны… и если понять одно…
— Вот-вот, — добродушно произнес Стадлер. — Если я пойму одно — это вот, — то сообщу о результатах майору Фридхолму, и пусть он использует мои сведения, как ему будет угодно. Послушайте, Бочкариофф, — неожиданно озлился Стадлер и перегнулся ко мне через стол, а его банда подступила на шаг, готовая к новой фазе мучительства, — вы хотите, чтобы я допросил вас и по делу об убийстве этого… как его… который пел в Стокгольме? Да? Хотите, чтобы я и шведа на вас навесил? В вашей любимой физике это называется: довести ситуацию до абсурда. Такой глупости я не сделаю. Внешние признаки и совпадения еще не означают существования внутренних связей, это вам тоже должно быть известно. Я вас отлично понимаю, Бочкариофф. Вы убиваете Гастальдона, не знаю как, это вы мне расскажете… а потом узнаете о похожем убийстве в Швеции, ум у вас быстрый, и вы понимаете, что это шанс запутать следствие. Можете не мотать головой, так все и было, и вы мне скоро это сами подтвердите и подпишете. И сообщник у вас был, теперь это очевидно. Кто-то недавно звонил в Стокгольм, назвался вашим именем, но вы-то сидели здесь, на этом стуле! Так кто звонил?
— О чем вы говорите, инспектор…
— Старший инспектор!
— Старший… Звонил я, да… Это было вечером, я даже не подумал, что в Европе ночь.
— Звонили полчаса назад, в Стокгольме скоро полдень, время звонка фиксировано, уж это вы могли бы предусмотреть!
— Я звонил… — начал я и прикусил язык. Вот оно! Если мне и нужно было доказательство, это было оно самое, тут и сомневаться не приходилось.
Да, но… Доказательством это было для меня, а для Стадлера — всего лишь мое слово против официально зафиксированного времени. С одной стороны — документ, с другой — мои измышления. И я могу говорить все, что угодно…
— Так что же делал в вашей квартире Гастальдон?
О, Господи, опять… Жаль, я не был йогом — мог бы отключиться, замедлить все процессы в организме, копы хоть до следующей недели повторяли бы свои вопросы, а я сидел бы мешок мешком, ничего не слышал, не видел, не ощущал… а потом пришел бы в себя в камере… или в своей квартире…
— Кто был вашим сообщником в театре?
Этого вопроса они еще не задавали, новые слова прорвались сквозь блок в сознании, я сразу ощутил и холод, и жажду, и в желудке заурчало, и свет в глаза оказался слишком резким, я привычно пробормотал:
— Не было у меня никакого сообщника…
И только после того, как в комнате неожиданно наступила тишина, понял, что на этот раз сморозил глупость — не подумал, что простое отрицание, будучи связано с общим направлением допроса, даст в руки Стадлера… вот черт.
— То есть, — медленно проговорил старший инспектор, — ваши слова являются косвенным признанием в том, что вы совершили убийство в одиночку. Это важно, Бочкариофф. Ваши слова зафиксированы.
— Я не убивал… Так какой у меня мог быть сообщник?
— Итак, вы утверждаете, что сообщника у вас не было. При наличии мотива…
И все сначала. Мне нужно было подумать. Мне нужно было обязательно понять, как получился этот разрыв во времени — что бы ни говорил Стадлер, я-то помнил, что звонил в Стокгольм вечером из театра!
Свет стал почему-то зеленоватым… а полицейские оказались где-то вдали… будто улетали прочь с субсветовыми скоростями… но тогда смещение должно быть красным, а не…
И все.
Номер 2 (20). Терцет
— Я не люблю Венецию, маэстро, — сказал Сомма, опускаясь на стул. Шляпу свою, которую он снял, целуя руку Джузеппине, адвокат положил на столик тульей кверху, и кивком подозвал официанта. — Никогда не подойдут сразу, шельмы, — пожаловался он. — Положительно, маэстро, Венеция — город грубиянов, мошенников, мелких воришек и нечистоплотных стряпчих, но жить в любом другом городе нашей благословенной родины я бы просто не смог. И не нужно уличать меня в непоследовательности, я вам отвечу, что лучшего места для адвокатской практики не найти на всем полуострове от ломбардских лесов до виноградников Калабрии.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
