— Может быть, — кивнул Сомма. — Маэстро способен даже из веселого куплета сделать музыкальную трагедию.
— Не будем об этом, — отрезал Верди и поднялся. Он подал руку Джузеппине, поправил на ее плече пелерину, кивнул официанту, жестом отмел предложение Сомма оплатить счет, бросил на стол несколько монет и, поддерживая Джузеппину под локоть, направился в сторону Большого канала. Сомма последовал за ними, он понимал, что маэстро обижен, и причина обиды была ему понятна, но решение он принял твердое. Нет, нет и нет. Он проявил слабость, когда согласился написать либретто. И жизнь ему отомстила. Сомма не был суеверен, знал, что именно поступки человека определяют его судьбу, он больше не хотел совершать опрометчивых поступков, и вовсе не странные письма, не цензурные препятствия определили его выбор, его решение. Опера — это замечательно, Сомма готов был сто раз слушать «Риголетто» или даже «Мнимого Станислава», о котором ходили слухи, что это самая неудачная из всех опер маэстро. Но если от адвоката уходят клиенты… как бы они это ни объясняли…
— Что ж, прощайте, дорогой Сомма, — Верди повернулся к адвокату, когда они вышли на почти пустую в этот жаркий час набережную. — Пока мы шли, я придумал новое название для оперы. «Густав» умер, «Месть в домино» не успела родиться… Теперь это будет «Бал-маскарад».
Джузеппина захлопала в ладоши.
— Замечательно, Верди! — воскликнула она. — «Бал-маскарад». В этом названии нет имени, к которому можно придраться, нет намека на смерть, и, в то же время, какое точное определение!
— Маэстро… — смущенно сказал Сомма, он вовсе не так хотел расстаться с Верди.
— Не надо лишних слов, — Верди протянул руку, и адвокат пожал ее слишком, пожалуй, пылко для человека его возраста и положения. — Надеюсь, вы все-таки приедете в Рим на премьеру «Бал-маскарада». Если хотите остаться неузнанным, приходите в черном домино. Уверяю вас, никакой мести не будет — напротив, самое лучшее кресло в ложе над сценой. Всего вам наилучшего. Пойдем, Пеппина.
И подхватив Джузеппину под руку, Верди быстрым шагом направился к мосту Риальто. Сомма остался стоять, опустив голову. Мрачные предчувствия одолевали его. Он не
был суеверен, все это глупости, но что-то такое буквально парило в воздухе…
— Знаешь, Пеппина, — сказал Верди, — мне кажется, Сомма играет в какую-то свою игру. И те письма он писал, но не хочет признаваться. И в успехе оперы заинтересован не меньше, чем я. Более того, я почему-то уверен, что эти шестьдесят строк он напишет. Я видел, как загорелись его глаза…
— Я тоже видела, мой Верди, — кивнула Джузеппина. — Наверно, ты прав. Впрочем, как всегда.
Номер 3 (21). Речитатив и монолог
С журналистами все-таки пришлось пообщаться. Фридхолм давно выработал определенную тактику и стиль, которых и придерживался, не обращая внимания на переменчивые внешние обстоятельства.
— Что вы можете сказать об этом таинственном преступлении? Ди Кампо сознался?
— Без комментариев. Ведется расследование.
— Какой у него был мотив для убийства Хоглунда?
— Без комментариев.
— Но послушайте, майор, если Ди Кампо убийца, почему он до сих пор не арестован? Почему вы позволили ему улететь в Италию?
— Без комментариев.
— Вы приставили к нему полицейского? Что, если Ди Кампо скроется?
— Ведется расследование. Когда дело будет закончено, все получат полную информацию.
— Что мы можем уже сейчас сообщить нашим читателям и зрителям?
— Учтите, майор, ваша постная физиономия пройдет вечером по всем выпускам новостей. Что скажет о вас ваше начальство?
— Хотя бы два слова: у вас есть другие версии? Кроме Ди Кампо?
— Без комментариев, господа.
— Кстати, — неожиданно для журналистов Фридхолм обернулся к нацеленным на него камерам и произнес фразу, которую никто не понял: — Кто-нибудь может мне сказать, почему у этой оперы два названия?
Майор сел в машину и захлопнул дверцу. По улицам Стокгольма мчались, включив сирену и проблесковые огни, хотя никакой спешки не было — совещание у комиссара назначили на пять часов вечера, должен был присутствовать министр внутренних дел и, следовательно, без общения с журналистами опять не обойтись. Они, конечно, спросят, почему он вдруг заговорил о двух названиях, какое это имеет отношение к убийству, что именно пришло ему в голову. Ничего не пришло. Точнее, когда он садился в машину, Фридхолм вдруг подумал… нет, он не помнил, какая мысль промелькнула в сознании, и почему он настолько этой мыслью проникся, что выпалил журналистам свой вопрос. Секунду спустя он и мысль потерял, и вопрос показался ему неуместным, хотя, скорее всего, что-то в нем действительно было… что?
Как бы то ни было, до совещания оставалось два с половиной часа, и Фридхолм заехал в управление — поговорить с коллегами из следственной группы, хотя и это, в общем, не имело смысла: всю информацию по делу он получал на мобильный и прекрасно знал, что при всем обилии уже накопленной документации ничего ни нового, ни сколько-нибудь толкового и пригодного для разработки обнаружить не удалось. В компьютерных файлах можно было утонуть, от докладов — заснуть навеки, ничем этим Фридхолм заниматься не собирался, в собственном кабинете он хотел оказаться с единственной целью: сесть за стол, положить гудевшие ноги на специально для этого приспособленную табуреточку, сказать секретарше (кто сейчас дежурит — Грета?), чтобы никого не пропускала, мобильный телефон спрятать в нижний ящик, чтобы, даже если зазвонит… Закрыть глаза и посидеть час (если дадут) в тишине. Не думать, а просто сидеть и разглядывать плавающие перед глазами круги и петли. Может, тогда…
Это простое дело, — говорил он себе. Это очень простое дело, и именно поэтому в нем все выглядит запутанным и необъяснимым. Все запутанные дела оказываются простыми, если посмотреть с определенной точки зрения. Вопрос: откуда смотреть? Под каким углом. Это понять бы. А тогда…
Никто, кроме Ренато-ди Кампо, не мог убить Ричарда-Хоглунда, это очевидно. Ди Кампо убить Хоглунда не мог тоже, потому что кинжал в его руке был бутафорский, и спрятать обычный нож ди Кампо не мог — не было у него ни малейшей возможности. Это как загадка запертой комнаты — самая увлекательная загадка во всех детективных романах. В жизни такого обычно не происходит, но в данном случае… Да, как запертая комната: никого рядом с Ди Кампо и Хоглундом не было, освещенный прожекторами круг играл роль своеобразной стены, отгородившей место убийства от остального мира. Загадки запертой комнаты только читателям детективов кажутся необъяснимыми. На самом деле все просто: нужно сместить события или во времени, или в пространстве. Или убийство было совершено до того, как комната оказалась запертой, или совершено не в том месте, где обнаружено тело.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
