Свет стал почему-то зеленоватым… а полицейские оказались где-то вдали… будто улетали прочь с субсветовыми скоростями… но тогда смещение должно быть красным, а не…
И все.
Номер 2 (20). Терцет
— Я не люблю Венецию, маэстро, — сказал Сомма, опускаясь на стул. Шляпу свою, которую он снял, целуя руку Джузеппине, адвокат положил на столик тульей кверху, и кивком подозвал официанта. — Никогда не подойдут сразу, шельмы, — пожаловался он. — Положительно, маэстро, Венеция — город грубиянов, мошенников, мелких воришек и нечистоплотных стряпчих, но жить в любом другом городе нашей благословенной родины я бы просто не смог. И не нужно уличать меня в непоследовательности, я вам отвечу, что лучшего места для адвокатской практики не найти на всем полуострове от ломбардских лесов до виноградников Калабрии.
— Какая замечательная эпитафия, — рассмеялся Верди, а Джузеппина, разглядывавшая кариатид на балконах расположившегося по ту сторону канала дворца, сказала рассеянно:
— Дорогой синьор Антонио, в какой из этих двух Венеций вы живете на самом деле?
— В обеих, — улыбнулся Сомма и сердито сказал подошедшему, наконец, официанту: — Три лазаньи с грибами, и побольше острого соуса, маэстро голоден, как Пантагрюэль после вечеринки у Панглоса. И салаты. И кофе.
Под навесом было не так жарко, как на улице, но дышать все равно было трудно, июль в Венеции — не то время, когда можно совершать приятные экскурсии, большинство богатых венецианцев предпочитает на летние месяцы отправляться на континент, оставляя свои дома под присмотр прислуги. Жизнь в городе замирает, днем на улицах можно не встретить ни одного человека, и только бродячие коты нарушают своими воплями тягучую тишину, повисшую в расплавленном воздухе.
Верди ел сосредоточенно, успевая, впрочем, пододвигать к Джузеппине соль и специи, а Сомма к еде едва притронулся, видно было, что он нервничает, и его многословие также было тому определенным свидетельством.
Разговор возобновился, когда нерасторопный официант принес кофе и удалился с видом Сизифа, в который уже раз втащившего на вершину горы тяжелый и бесполезный камень.
— Итак, маэстро, — сказал Сомма, — вам все-таки удалось победить этого проныру Торелли. В Неаполе пойдет «Арольдо», если я правильно понял сбивчивый рассказ синьора Винья — он заходил ко мне вчера вечером, сообщил о вашем приезде, передал записку, а заодно и рассказал кое-какие подробности этой неприглядной истории.
— Победил? — Верди поднял на адвоката недоуменный взгляд. — Не думаю, что случившееся можно назвать чьей-то победой. Компромиссы полезны, они спасают репутации и часто — состояния, но победами их назвать нельзя ни в коем случае.
— О, — усмехнулся Сомма, — именно компромиссы с судьями, смею вас уверить, являются самыми настоящими победами в адвокатской практике. Впрочем, наш разговор не об этом, маэстро.
— Да, — кивнул Верди. — Опера… «Месть в домино», так она сейчас называется… скорее всего, пойдет в Риме, в театре «Аполло», в карнавальном сезоне.
— Скорее всего… — повторил Сомма, многозначительно подняв брови.
— Да, потому что и ватиканский цензор выдвинул свои условия. Они, конечно, далеко не такие варварские, как то, чего хотел от нас в Неаполе синьор Скотти, но тоже требуют изменений в либретто.
— Ах, — сокрушенно сказал Сомма, — какая жалость, что я не имею больше к этому тексту никакого отношения. Чья фамилия там значится на обложке?
— Как мы и договаривались — Томмазо Аннони.
— Томмазо Аннони, — повторил Сомма. — Нет, маэстро, боюсь, между нами опять возникло досадное недоразумение. Послушайте, если вы сейчас скажете, что не получили моего письма от… от какого же… да, если мне память не изменяет, то от семнадцатого марта нынешнего, пятьдесят восьмого года…
— Март, дорогой Сомма, я провел в Неаполе, — сообщил Верди, — и определенно могу вас заверить, что никаких писем от вас мне из Сант-Агаты не пересылали. Вы ведь писали по этому адресу?
— В Сант-Агату, конечно. Я знал, что вы проводите там зиму и… Дорогой маэстро, вы хотите сказать…
— Я не получал вашего письма, — с раздражением сказал Верди, и Джузеппина положила свою ладонь на его руку.
— Что же вы мне писали, синьор Сомма? — сдерживая себя, спросил Верди. — Почта сейчас работает просто отвратительно.
— Я писал, — вздохнул адвокат, — что хотел бы быть уверенным в двух вещах. Первое: опера не будет называться «Месть в домино». Вы можете назвать ее как вам будет угодно, маэстро, но это название не должно фигурировать в афишах. И второе: некий Томмазо Аннони не будет обозначен автором либретто. Пусть вообще у этого бедного текста не будет автора. Эн-Эн. Некто.
Верди долго молчал, не поднимая взгляда от своей кофейной чашки, на дне которой расползлось черное пятно гущи.
— Синьор Антонио… — начала Джузеппина, она хорошо знала характер своего Верди и легко представила себе, чем может закончиться этот неприятный разговор. Для обоих. Потом он будет жалеть. Потом он, возможно, даже напишет синьору Антонио теплое письмо с завуалированными извинениями, а сейчас, если не сгладить углы…
— Синьора Джузеппина, — сказал Сомма, — уверяю вас, маэстро прекрасно понимает мое состояние. Я адвокат, у меня практика, мне совершенно не нужен скандал, тем более связанный с миром оперы, где я всего лишь дилетант, решившийся на…
— Не нужно объяснять, синьор Антонио, — спокойным голосом, будто не он только что готов был выплеснуть на адвоката свой гнев, проговорил Верди. — Ваши побуждения мне понятны. Скажу вам больше: если бы я мог, то и свое имя снял бы с афиши этой многострадальной оперы. Даю вам слово: если дойдет до премьеры, в чем я еще не уверен, на афишах не будет ни «Мести в домино», ни имени Аннони.
— Но мой Верди, — запротестовала Джузеппина, — Яковаччи уже заказал…
— Это я улажу, дорогая, — отрезал Верди. — Синьор Антонио хочет сказать, что его инкогнито ни для кого уже не секрет, и в Венеции все знают, кто скрывается под именем Томмазо Аннони, верно?
— Да, — кивнул Сомма.
— Хорошо. Но наш взаимный договор все еще в силе, полагаю? Я бы очень не хотел отдавать текст этого замечательного либретто на растерзание другому поэту. Нет, это было бы слишком ужасно!
— Чего хочет от вас ватиканский цензор? — сухо сказал Сомма, голосом подчеркнув это «от вас» и отгородившись тем самым и от трудов своих, и от возможной славы.
— Действие оперы нужно перенести из Европы в другую часть света. Видимо, в Америке или Азии не зазорно убивать монарха, а в просвещенной Европе это невыносимо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
