Нелепость королевской выходки почувствовали все, даже его миньоны. Можно было устроить Маргарите выволочку, даже прогнать ее из Парижа, но не так же. Сам Генрих тоже быстро понял оплошность, тем более миньоны не восхищались его грубостью, мать тоже выглядела крайне недовольной.
Масла в огонь подлил Шико, королевский шут невесело усмехнулся:
— Сдается, Генрих, ты обвинил сестрицу в той куче дерьма, которую наложил сам…
— Пошел вон!
— Я-то пойду, и она уедет, а ты останешься, и дерьмо будет страшно вонять…
Чуть пометавшись, король отправился… к опальной сестре.
Но дверь оказалась заперта.
— Пустите, это король.
Он хотел хотя бы немного загладить вину, объяснить Маргарите, что именно вывело его из себя, посоветовать отправиться с ним на богомолье, чтобы и впрямь замолить грехи, может, это поможем им обоим иметь детей? Генрих помнил разговор о том, что Карл тогда слишком сильно избил Маргариту, оставив ей мало шансов стать счастливой матерью. Это старший брат считал одним из самых страшных своих грехов и был прав, потому что роди Маргарита детей, возможно, она не стала бы столь любвеобильной.
Но что было, то было, плохо, что сегодня он упомянул ребенка Шамваллонна, это оскорбило Маргариту, и все же она должна понять королевскую ярость. Уже одно то, что король у ее двери, — великая честь, завтра придворные разнесут слух об этом происшествии по всему Лувру.
— Маргарита, это я, я хотел бы поговорить…
И вдруг из-за двери донеслось совершенно откровенное и громогласное:
— Пошел к черту!
Голос, несомненно, принадлежал сестре короля, и ярость в нем поражала.
Все сделали вид, что совершенно оглохли, и принялись разглядывать рисунки на гобеленах. Несколько мгновений Генрих молча сопел, потом фыркнул:
— Вон из Парижа!
Миньоны едва поспевали за королем, словно молния мчавшимся в свои покои. Под ноги Генриху попали его маленькие собачки, король со злостью пнул пару из них, раздался визг, приведший монарха в еще большее бешенство. Теперь пинки раздавались налево и направо, а вид Валуа был ужасен.
Утро Маргарита встретила уже в карете, она не хотела, чтобы кто-нибудь видел отъезд, вчерашнее событие показало, что при дворе друзей нет, есть только предатели, ведь никто, ни один человек не только не вступился за королеву Наварры, но и не поддержал взглядом. Шамваллонн удрал, брата и мать она теперь ненавидела, но и к мужу в Нерак ехать вовсе не хотелось, во-первых, у слухов быстрые крылья, раньше, чем она доберется до своего королевства, там уже будут знать об оскорблениях. Во-вторых, ей совсем не хотелось наблюдать, как муж ухлестывает за кем попало, да и принимать его в спальне тоже не хотелось. Вспомнив запах чеснока, Маргарита почувствовала тошноту.
Тут же стало страшно: а вдруг это признак беременности?! Но тогда надо не просто ехать, а мчаться к мужу, иначе дело плохо…
Срочно уехав из Парижа, Маргарита тащилась в Нерак со скоростью черепахи, останавливаясь где только можно. Тревога оказалась ложной, никакой беременности, конечно, не было, но радости это не прибавляло. Она понимала, какое любопытство вызовет у придворных дам одним своим появлением, прошлое было куда более эффектным. И зачем только она послушала мать и брата и вернулась в Париж? Получалось, что только ради оскорблений.
Никто не позорил мадам де Сов, которую королева подстилала под всех, причем одновременно под нескольких. Как вообще мог осуждать ее за непристойное поведение Генрих, открыто живший с миньонами, устраивавший немыслимо развратные праздники в Плесси-де-Тур или Шенонсо?!
Откинувшись на подушки своей кареты, Маргарита делала вид, что спит, ни с кем не хотелось разговаривать. Она вспоминала тот самый праздник в Шенонсо. Его устроила королева-мать, пригласив на обед помирившихся сыновей и их друзей. Сам праздник проходил в саду за башней Маркеса, месте столь же очаровательном, сколь и страшноватом. Всех поразил король, который появился… в женском наряде. Шею и грудь монарха украшали три ряда жемчугов, глубокое декольте открывало грудь, в ушах, как всегда, серьги, на пальцах многочисленные перстни, завитые волосы уложены в замысловатую прическу, также обильно украшенную бриллиантами, лицо напудрено, щеки нарумянены, губы накрашены кармином.
Рядом с ним королева Луиза выглядела бледной тенью, она к тому же носила траур по своего отцу Никола Лотарингскому, была в темном и без следов румян.
Подобны королю, хотя и в мужском платье, были его миньоны — огромные воротники-фрезы, румяна, помада, пудра белая на лице и сиреневая на волосах…
Не менее разряженно выглядел и герцог Алансонский со своими миньонами. Казалось, мужчины твердо решили затмить дам своими нарядами и украшениями.
Распорядительницей праздника была Катрин де Клермон, прислуживали гостям полуголые (для удобства общения) и вполне доступные красавицы — Шарлотта де Сов, мадам Шатонеф, мадам де Гершевий, мадам де Монсоро… Даже для видавшего виды двора вольности казались переходящими границы, правда, никто не протестовал, лишь поначалу немного смущались…
Луиза и королева-мать сидели, спокойно улыбаясь и невозмутимо глядя на вакхическое пиршество и на то, как король, опьянев, целовался то с одним, то с другим миньоном, изображая даму и позволяя задирать себе юбки, как та же де Сов исчезала с очередным почитателем ее красоты и доступности в кустах и немного погодя возвращалась слегка потрепанной, как мадам де Монсоро, словно забыв о своем ревнивом супруге, вовсю обнималась с Жуайезом, тогда ей еще был безразличен Бюсси, позже погибший по ее вине…
Бюсси завоевывала в те дни сама Маргарита, но, несмотря на отсутствие мужа, позволить себе вот такие вольности она не могла, а потому лишь вела пикантные беседы и заигрывала. Вовсю старались королевские шуты — Шико и Сибилло.
Почему же никто не вспоминает эту веселую вакханалию, когда она (пусть и невольно) вела себя приличней всех, кроме разве королевы Луизы и королевы-матери? Кто настроил брата против сестры, неужели мать? Даже если не настроила, то не остановила и не защитила дочь от дурной, нелепой ярости сына. Почему мать позволяла ее позорить?
Но это оказались не все беды несчастного августа, через некоторое время Маргариту со свитой догнал отряд под командованием капитана Лоршана, и именем короля были арестованы две дамы из свиты королевы Наварры — мадам де Дюрас и мадемуазель де Бетюн. Прямо посреди дороги были проверены сундуки и экипажи — искали Шамваллонна, со свитой Маргариты обращались крайне грубо.
Не выдержав, Маргарита обратилась к офицеру:
