Читаем без скачивания Убей, укради, предай - Фридрих Незнанский

Турецкий. 15 сентября, 20.35

Плыть пришлось около десяти минут. Сразу пересечь рукав Москвы-реки Турецкий не решился, едва ступив в воду, почему-то вспомнил про Чапаева и поплыл вдоль берега. На берегу суетились люди Романова: над водой их голоса разносились на несколько сотен метров, было слышно, как они наткнулись на труп Симпсона и взялись прочесывать окрестности. В итоге не осталось другого выхода, кроме как развернуться и плыть к противоположному берегу. Под конец Турецкий даже согрелся, а возможно – окончательно замерз и утратил чувствительность к холоду.

Вышли в Крылатском. Еще около километра топали до телефона-автомата – против того, чтобы воспользоваться сотовым, Реддвей возражал категорически. Ко всему прочему у него начались судороги в коленях, и он плелся в час по чайной ложке, пыхтя, как хромой на все четыре ноги слон, даже коньяк не помогал, последние метры Турецкому пришлось буквально тащить его на себе.

– Значит, так, – сказал Реддвей, отбивая зубами чечетку и сам себе аплодируя, – я все обдумал. Будем настаивать на следующей версии: Джеффри сообщил мне, что за ним следят и нам втроем необходимо встретиться обсудить сложившуюся ситуацию в безопасном месте – в Серебряном Бору, напротив Крылатского, около рыбацких мостков. Я должен был уйти с заседания аудиторской комиссии за полчаса до конца, проверить, нет ли за мной «хвоста», встретиться с тобой, тормознуть частника (не такси, таксиста впоследствии легко разыскать), дождаться, когда выйдет Джеффри, и ехать следом. Если по дороге мы заметим, что за ним едет кто-то еще, то должны слезть, не доезжая до Серебряного Бора. Джеффри оставляет машину примерно в километре от места встречи и ждет нас десять минут, если мы не появляемся, значит, заметили слежку, в этом случае он к машине не возвращается – уходит пешком. План нарушился из-за сильного дождя: во-первых, ты опоздал, во-вторых, мы не смогли поймать частника, поэтому остановили единственную проезжавшую мимо машину – военную. «Хвоста» мы не заметили, в Серебряном Бору шли к месту встречи, как и было обусловлено, не следом за Джеффри, а другой дорогой. Да, в военной машине мы ехали в кузове, нас укачало, поэтому мы долго приходили в себя, а потом были вынуждены бежать через лес, чтобы не опоздать. В условленной точке мы нарвались на засаду. Перестрелку описываем один к одному. А скрылись с места происшествия потому, что услышали, как приближается группа людей, – возможно, сообщников убийцы Джеффри. Таким образом, можно объяснить все: и почему мы попросили этого военного ехать за Джеффри, и характер наших следов.

Турецкий еще раз прокрутил всю историю в голове и выдал резюме:

– Сойдет, вроде подкопаться не к чему, кроме одной детали – твоего пистолета. У тебя нет разрешения на ношение оружия.

– Не забивай себе голову, – отмахнулся Реддвей, – как раз этот вопрос улаживается элементарно. Ладно, звони, куда нужно, я в гостиницу – переоденусь – и в посольство. И найди себе чистый мобильный телефон!

Черный. 15 сентября, 20.10

Грохот за окном Черный вначале принял за очередной рецидив затянувшейся грозы, но очень быстро понял, что никакая это не гроза – где-то совсем рядом стреляли.

Романов тоже напрягся, прислушиваясь.

«Испугался, мать твою!» – злорадствовал Черный.

Витольд Осипович, заметно побледнев, озирался, вглядывался в темноту за окном. От прежней вальяжной позы не осталось и следа, и, пожалуй, только присутствие Черного удерживало его в кресле. Будь он один, давно бы уже ускакал, зарылся, затаился…

– Стреляют, – походя заметил Черный, нацеживая себе еще саке и усаживаясь поудобнее. А осознание, что пришли убивать не тебя, оказывается, бывает так приятно…

– Что? Да, наверное, стреляют…

Во дворе неистово залаяли собаки, замелькали фонарики в руках многочисленных охранников, включился и бешено завращался прожектор над воротами.

Еще десять минут прошли в томительной тишине. Несколько попыток Черного отвлечь Романова разговором не увенчались успехом. Он хотел было уйти, но Романов жестом приказал сидеть.

Прожектор наконец погас, вернулись, поскуливая, собаки. Осторожно постучав, открыл дверь, но так и не вошел в комнату телохранитель – костюм его был мокрым, брюки по колено в грязи.

– Ну? – с нетерпением спросил Романов.

– Один убит на самом берегу.

Романов, выдохнув, обмяк, задышал наконец ровно, бледность исчезала, возвращалась наглая, холеная улыбка.

– Хочу взглянуть.

Черный возомнил, что они сейчас облачатся в болотные сапоги, тирольские шляпы и пойдут бороздить камыши. Но все оказалось гораздо проще и комфортнее. Тот же качок-телохранитель, марая дорогой ковер хлюпающими ботинками, принес несколько поляроидных снимков. Романов просмотрел и бросил их на стол. Испуг вернулся.

Черный тоже попросил взглянуть, а зря.

– Вы знаете его? – спросил Романов.

– Я? Нет.

– И я не знаю. Н-да. Анекдот на прощание, Порфирий Рудольфович. Старушка выпадает из окна двенадцатого этажа. Летит-летит, и где-то на уровне шестого этажа ее буквально прошивает очередь из автомата. Старушка говорит: «Какая нелепая смерть!»

– Смешно, – подтвердил Черный.

Да что же за жизнь такая, мать ее! Черный не знал, радоваться ему или бояться. Бежать в Африку или вскрывать вены в родной ванне. Спокойная, блин, тихая Москва, тут так приятно и удобно иностранцам.

Он гнал свой джип на скорости под 150, плюя на светофоры и дорожные знаки. Куда глаза глядят, лишь бы подальше. Неизвестно от чего, но главное – подальше.

На фотографиях был мертвый Симпсон. Сраный, долбаный Джеймс Бонд лежал в грязи в поломанных очках и с глупой мертвой рожей.

И меньше всего Черного волновало, кто его убил. Раз убили, – значит, было кому. Из-за чего убили, тоже не так важно.

А что важно, мать его?!

Да ничего уже не важно!

Писк мобильника заставил его вздрогнуть, отчего он чуть не врезался в какой-то бензовоз. Звонила Митина:

– Порфирий, а вы как насчет развлечься?

– Я только что узнал, что болен СПИДом, – рявкнул Черный.

– Да ради бога, я не собираюсь с вами спать, у меня деловое предложение, давайте встретимся обсудим.

– Давайте в следующей жизни?

– Хорошо, излагаю по телефону. Продайте мне дневник Басина, он мне дорог как память, я дам хорошую цену…

– Я его сжег, а пепел развеял над Гудзоном.

– Кончайте врать.

– Иди ты в задницу! – Черный забросил телефон подальше в бардачок, потом передумал.

Надо спокойно выспаться. Русские, мать их, правы: утро вечера определенно мудренее. Почему-то втемяшилось в голову, что, чтобы дожить до утра, ему нужно немедленно сменить замки в квартире.

Он позвонил в справочную, затем в фирму, которую ему назвали, и через два часа уже спокойно спал, ибо на входной двери в его квартиру красовался новый кодовый электромагнитный замок с электрошоковым устройством против взлома и десятилетней гарантией качества.

Турецкий. 15 сентября, 21.05

Турецкий позвонил Меркулову, чтобы тоже волновался, а при необходимости обеспечил прикрытие в верхах, и Грязнову, чтобы срочно высылал опергруппу и ехал с ней лично – контролировать. Каждую мелочь. От и до. И торжественно поклялся быть на месте через сорок минут, но, как ни спешил, добрался только через час с лишним.

Место происшествия было оцеплено непонятной принадлежности спецназом, микроавтобус с муровскими экспертами стоял вне кольца оцепления, около него нервным шагом прохаживался Грязнов, раздраженно курил и негромко поругивался. Завидев Турецкого, он стал ругаться громче.

– Смотрите, ворошиловский стрелок пожаловал! Снайпер хренов!

– Гэбэ? – Турецкий кивнул на спецназовцев, игнорируя грязновский пассаж.

– Мудозвоны! Сразу нужно было опергруппу вызывать, а не телиться…

– Реддвей уверяет, что мой сотовый прослушивается, мудозвоны все равно приехали бы первыми, – возразил Турецкий.

– Реддвей… Еще один хренов снайпер.

– Так кто это такие?

– Понятия не имею! Будешь в следующий раз на Лубянке – поинтересуйся! – Грязнов, обжигая непослушные от холода пальцы, прикурил очередную сигарету от окурка. – Ксивы фээсбэшные. Морды их я приказал фотографу запечатлеть для истории.

– Здорово! Я как раз на Лубянке эти фотографии приклею к стенду «Их разыскивает милиция». – Турецкий отобрал у закашлявшегося Грязнова последнюю сигарету (свои он намочил, а новую пачку купить не успел) и силой поволок к своей машине. – Не фиг здесь ловить, поехали! Тяпнем по сто грамм – и по домам.

Ста граммами, конечно, не ограничились, но Турецкий благоразумно отказался от продолжения банкета, к которому его склонял быстро осоловевший Грязнов. Захмелев, он стал абсолютно невыносим, что на него было совсем непохоже, и десять раз подряд рассказывал одну и ту же историю, как он чуть было не затеял перестрелку с фээсбэшным начальником, до такой степени тот оказался охреневшим уродом, к тому же совершенно обезбашенным.