— Что с тобой?
Она улыбнулась. Просто невозможно было глядеть на ее круглое личико, на весело поблескивавшие глаза и не улыбнуться в ответ. Парсел наблюдал за ней с нежностью. Итиа соткана из наивности и хитрости, но и хитрость ее наивна.
Несколько секунд прошло в молчании, потом Итиа вежливо попросила кротким, ласковым голоском:
— Поцелуй меня, пожалуйста. Адамо!
Почти все таитянки переняли обычай перитани целоваться в губы. Но не придавали этим поцелуям любовного значения. Нередко они целовались друг с другом просто так, для шутки, до того это казалось им забавным.
Парсел нагнулся и хотел было коснуться ее губ, как вдруг заметил взгляд, устремленный на него из — под ресниц. Он поднялся с земли.
— Возвращайся в поселок, Итиа.
Итиа тоже поднялась и стояла, потупив голову с видом нашалившего ребенка, но когда Парсел шагнул к щи, желая ее утешить, она вдруг бросилась к нему, сцепила кисти рук у него за спиной и судорожно к нему приникла.
Итиа все сильнее прижималась к нему грудью, и, так как голова ее касалась его подбородка, он невольно вдыхал пряный запах ее волос, смешанный с ароматом цветов ибиска.
Стараясь отстранить Итию от себя, Парсел схватил ее за плечи, но она оказалась сильнее, чем он думал, она льнула к нему каждой частицей своего тела, словно хотела стать с ним одним существом.
— Оставь меня, Итиа!
— Нет, — шепнула она, касаясь губами его шеи. — Нет, нет, не отпущу! Я тебя крепко держу! Он рассмеялся.
— Разве это хорошие манеры, Итиа?
— Верно, — произнесла она глухим голосом. — У меня нехорошие манеры. Все об этом говорят.
Парсел снова расхохотался, потом закинул обе руки за спину, взял ее запястья и развел в стороны. Ему с трудом удалось разжать ей пальцы. Он развел кисти Итии, потом отодвинул се от себя и стоял, держа на расстоянии, не отпуская ее рук. Он знал, что, если ее выпустит, она снова попытается его обнять.
— И тебе не стыдно, Итиа? — проговорил он.
— Стыдно!
Приподняв левое плечо, она уткнулась в него лицом и искоса, уголком черного глаза поглядела на Парсела дерзко, как белка. «Надо бы вести себя с ней построже, — подумал Парсел. — Но она такая забавная, что невольно обезоруживает. Не лги, — тут же одернул он себя. — Дело не только в том, что она забавная». Он поглядел на два цветка ибиска, украшавшие ее волосы, и нахмурился.
— Слушай, Итиа, — начал он. — И запомни, пожалуйста, что я тебе скажу. Я — танэ Ивоа.
— Ну и что же? — сказала Итиа. — Я не ревнивая.
Парсел рассмеялся.
— Почему ты смеешься? — удивилась Итиа, хитро прищурившись.
— Видишь ли, дело обстоит отнюдь не так. Это Ивоа может ревновать.
— Ты так думаешь? — спросила Итиа… — Когда женщина влюблена, она ревнует мужчину, если даже мужчина не ее танэ… Вот я, например, ничуть не ревную к Ивоа, но мне противно, когда Омаата тебя целует и прижимает твою голову к своей толстой груди.
— Ну Ладно, хватит, — сказал Парсел. — Я буду очень сердиться, если ты не будешь слушаться меня. Немедленно возвращайся в поселок.
Однако рук ее он не выпускал. Пусть сначала даст клятву, что оставит его в покое.
— Хорошо, я уйду, только объясни мне одну вещь, — согласилась Итиа.
— Что тебе объяснить?
— Почему ты не хочешь быть моим танэ?
Парсел рассердился.
— Я танэ только одной женщины.
— А почему не двух? — спросила Итиа, упершись подбородком в свое левое плечо и наивно глядя на Парсела.
— Потому что это плохо.
— Потому что плохо? — удивленно протянула Итиа. — А чем же плохо? Разве тебе это не доставит удовольствия? Парсел отвел глаза. «Доставит, — вдруг подумал он. — В том — то и дело, что доставит. К несчастью, это так».
— На моей родине иметь двух жен нельзя. Это табу.
— Ты говоришь не то, что есть! — возразила Итиа. — Все перитани с большой пироги берут себе в Таити двух жен. Иногда и трех. А иногда даже четырех…
— Они нарушают табу, — терпеливо объяснил Парсел.
— А ты, ты соблюдаешь табу?
Парсел утвердительно кивнул головой.
— А почему? Почему только ты один?
По губам его пробежала слабая улыбка.
— Потому что я…
Он хотел сказать: «Потому что я более совестливый», но не сумел перевести эту фразу на таитянский язык. Слова «совесть» не существует в таитянском языке.
— Потому, что я чту табу, — произнес он, подумав,
Оба замолчали, но вдруг Итиа торжествующе заявила:
— Это табу на твоем большом острове. А здесь это не табу.
Как же он не предусмотрел такого возражения? Ведь для таитян табу связано с определенным местом.
Вслух он произнес:
— Для перитани дело обстоит иначе. — И добавил: — Где бы он ни был, его табу следует за ним…
Он умолк, сам удивившись, что сумел дать такое точное определение самому себе и своим соотечественникам.
Помолчав немного, он сказал:
— Ну вот, я теперь тебе все объяснил. А ты дала обещание. Возвращайся в поселок.
— Ты сердишься? — спросила Итиа.
— Нет.
— Правда, не сердишься?
— Нет.
— Тогда поцелуй меня.
Пора положить этому конец. Не может же он торчать здесь до вечера и держать ее за руки. Он нагнулся. Губы Итиа были теплые, нежные, и поцелуй продлился на секунду дольше, чем он хотел.
— Смотри, ты обещала, — повторил он, выпрямившись. — Иди.
Итиа глядела на него во все глаза. Она уже забыла свое ужимки.
— Хорошо, Адамо, — кротко пробормотала она, и чувствовалось, что она хочет угодить ему своим повиновением. — Иду. Хорошо, Адамо! Хорошо!
Он выпустил ее руки и смотрел, как она удаляется по тропинке, крошечная фигурка среди вековых стволов. Затем улыбнулся, пожал плечами: она ребенок. Но тут же подумал: «Не пытайся себя обманывать. Нет, она не ребенок».
Парсел ждал укоров совести, но, к великому его удивлению, совесть не роптала. Он тряхнул головой и бодро зашагал к поселку. Но через несколько метров вдруг невольно замедлил шаги. Его осенило: оказывается, в этих широтах понятие греха теряет свой смысл. Он не без удовольствия стал обдумывать эту новую для него мысль. И внезапно поднял голову. Но ведь это же чисто таитянская идея! Это значит, что английские табу теряют свою силу на этом острове, и ничего больше. Именно это и сказала Итиа. «Значит, — тревожно подумал он, — я вынужден признать, что религия не универсальна… Этот край разнеживает, моя религиозная философия сдает». Он опять остановился в смущении. Да, но если она капитулирует под воздействием здешнего климата, значит права Итиа.
Он подумал было, что все соображения эти подсказаны ему сатаной, но тут же отогнал еретическую мысль. Видеть во всех деяниях руку сатаны — значит становиться на точку зрения папистов… Если верить им, то дьявол в нашей повседневной жизни важнее, нежели бог. Он снова тряхнул головой. Нет, нет, слишком уж легкое решение. Достаточно человеку чего — то недопонять, и он тут же ссылается на сатану, нагоняя на себя страх, пусть даже минутный, и вообще перестает думать. Надо прояснить для себя все эти вопросы. Поразмыслить над ними. Он знал, что не может быть счастлив, живя в разладе с самим собой.
