мне. Обнимает себя за дрожащие плечи, голова опущена, волосы разметались по спине. Такая хрупкая, такая одинокая сейчас. И я делаю то, на что толкает меня внутренний голос: подхожу и прижимаю её тонкую фигурку к себе.
Она натянута, точно струна, но стоит обнять её, обмякает. Растекается в моих руках, опирается спиной на мою грудь, запрокидывает голову и тихо-тихо всхлипывает. Закрываю глаза, сжимаю челюсть так, что больно, но ерунда – Алисе уж точно больнее моего.
– Ты не должен был это видеть. Зачем ты пришёл? – она всхлипывает, ворочается, и я даю ей иллюзию свободы, чтобы повернулась ко мне лицом.
Заглядывает в глаза, ищет там что-то, а я наклоняюсь ниже и трусь носом о её висок. Просто чтобы знала: я рядом.
– Он… ты мог, что угодно подумать. Но я не хотела, понимаешь? Он сам ко мне полез, я не могла отпихнуть, я пыталась, – захлёбывается словами, гладит мои плечи, хватается за них, чтоб не упасть. Но разве я бы позволил?
– Алиса, просто помолчи.
Она делает глубокий вдох – наверняка хочет поспорить.
Но я не даю: обнимаю за шею, сгребаю в охапку и прижимаю к себе. Чтобы просто успокоилась.
– Я очень злой сейчас, – объявляю и глажу Алису по спине. – Очень. Потому давай просто помолчим и успокоимся. Оба. Мне не нужны твои оправдания, я всё видел. Просто молчи.
Сейчас мало что имеет значение, кроме того, что она рядом, с ней всё хорошо, а Евгеши больше в этой квартире нет. С остальным потом разберусь.
Но что-то мне подсказывает, что всё это – только начало.
Глава 20 Алиса
– Останешься со мной сегодня ночью? – я растираю лицо ладонями, пальцами "расчёсываю" волосы, спутанные Самохиным, и упорно не смотрю на Сергея.
Не хочу видеть его глаза, если он откажется. Я ко всему готова, даже к тому, что он сейчас уйдёт. Он же видел, что пытался сделать со мной Женя. Вдруг для Сергея это проблема?
Но Сергей – это Сергей. Он обхватывает моё несчастное лицо ладонями, они тёплые и ощутимо шероховатые, и вместо тысячи слов целует в висок.
Как делал это десятки раз до этого и, надеюсь, ещё миллионы раз после.
– Тебе надо с Машей поговорить, – говорит тихо, и дыхание его тёплое вместо самого качественного в мире антидепрессанта. – Я пока схожу кое-куда, а ты поговори.
Он так и не снял пальто, и я только сейчас замечаю, какой он взъерошенный, а костяшки пальцев сбиты, травмированы. Чёрт, меньше всего я хотела, чтобы Сергей хоть как-то пострадал из-за Самохина. Ещё драка эта… господи, стыдно-то как, ужасно стыдно.
– Куда ты? – наверное, мой голос кажется слишком жалобным, но наплевать. Я сейчас не в том состоянии, чтобы думать о том, как выгляжу со стороны.
– Мне нужно отлучиться, не переживай. Я вернусь скоро.
Быстро целует меня в губы, подмигивает и выходит за порог моей квартиры.
– Мама, – тихий голос за спиной, и я медленно поворачиваюсь на голос. – Мамочка…
Маша стоит совсем близко. Сжимает в руках вафельное полотенце, комкает его, мнёт, а в глазах то ли вопрос, то ли сожаление.
Эх, насколько бы проще было, расскажи я Маше всё-всё раньше. Если бы не делала тайн из говнистой породы её отца, не обманывала, не скрывала. Это мои ошибки – ошибки, за которые я так дорого плачу сейчас. Но сделанного не воротишь, сказанного не поймаешь, придётся вываливать на дочь всё сразу. Надеюсь, она уже взрослая для того чтобы понять меня. А нет, то так мне и надо.
– Пойдём, выпьем чаю? – предлагаю и растягиваю губы в улыбке, но следы от пальцев Самохина причиняют боль.
Касаюсь руками этих мест, глажу, надавливаю, словно хочу напомнить себе, что именно я должна сделать сейчас.
Рассказать правду, не откладывая её в долгий ящик. Не гриммируя, не камуфлируя ложью.
Маша достойна правды. А я достойна того, чтобы избавиться наконец-то от Самохина раз и навсегда. Даже если это будет стоить нервного срыва моей дочери.
– Я поставлю чайник! – суетится Маша, и что-то в её голосе подсказывает: она в шаге от того, чтобы разрыдаться.
Маша – девочка неглупая, хоть и слишком наивная для своего возраста. Уверена, она многое поняла, просто боится озвучивать вслух. Прячется. Иногда правда настолько сокрушающая, что от неё хочется отгородиться самой толстой стеной в мире.
Мне всегда мечталось, что моей дочери не придётся выживать, не придётся сталкиваться с самыми неприглядными сторонами жизни. Хотелось, чтобы у неё всё сложилось намного лучше, чем у меня. Я готова была сделать для этого всё, помочь, направить, подсказать. Но, кажется, где-то я свернула не туда.
Тяжёлый комок эмоций подступает к горлу, когда я смотрю на нервные и порывистые движения Маши. Пока мы обнимались с Сергеем в коридоре, дочь подняла все стулья, подвинула стол, даже скатертью его накрыла. Словно бы делала всё, чтобы хоть чем-то себя занять, только не думать, не размышлять. Привычные механические действия всегда здорово отвлекают, а дочери есть от чего отвлекаться. Уж я-то знаю.
– Маш, присядь, – прошу и похлопываю по стулу рядом со своим. – Просто присядь.
Маша слушается, занимает выбранное мной место, а я протягиваю руку и накрываю её сложенные на коленях ладони.
– Мама, он… – быстрый взгляд в мою сторону, тяжёлый вздох, ощутимое напряжение волной в мою сторону.
– Он очень плохой человек, – отвечаю на невысказанный вопрос, и Маша всхлипывает. – Ты хорошая девочка, ты моя радость, гордость, счастье моё. Но я ненавижу твоего отца. После того, что он сделал… пытался сделать сегодня, ненавижу пуще прежнего.
– Я не видела ничего, только то, что Сергей Владимирович его бить начал. Задержалась в дверях, ничего не поняла, потом испугалась, – на одном дыхании тарахтит, будто бы боится, что я не услышу, не пойму. – Мама, он пытался что-то сделать тебе? Что-то плохое? Потому Сергей Владимирович набросился на него?
Маша хочет услышать ответ, она не хочет додумывать. И я понимаю, что о таких вещах действительно нужно
