виду будто какавшего прямо на качелях, участковый не заметил. Зато внимание Яши
привлекла высоченная, старая осина, склонившаяся над площадкой, точнее – чёрный разрыв
на её стволе. Одна из мясистых ветвей надломилась у основания. Участковый решил совсем
её оторвать, чтобы она не упала на детей. Недолго думая, он обхватил ствол осины руками и
стал карабкаться на дерево.
Примерно в тот момент, когда Яша добрался до нужного места, а Илья достиг в своих
размышлениях небывалых высот, а Вика, следившая за кульминацией матча, стала от
напряжения долбить кулаками по дивану – банки со сгущённым молоком в полностью
выпарившейся кастрюле накалились как раз настолько, чтобы взорваться. И они рванули.
Мощный хлопок за стенкой. Короткий вскрик «Хуйк!», и тут же – звук крякнувшей и
бухнувшейся оземь ветки дерева. И следом – отдаляющийся, протяжённый возглас
«Срааааааааа!», резко, впрочем, оборвавшийся. Когда через двадцать минут Илья и Вика
пили чай на веранде в компании нового знакомого, а сгущёнка свешивалась сталактитами с
потолка их кухни, ребятам удалось точно восстановить ход событий.
Взрывной волной крышку кастрюли выплюнуло из распахнутого окна, и, подобно
запущенному в полёт диску фрисби, она угодила Яше прямо в затылок. От неожиданности
участковый потерял равновесие, ухватился, не разобрав, за мёртвую ветку дерева и
грохнулся вместе с ней на детскую площадку. По иронии судьбы – как раз на другую
сторону качелей, занятых только-только вернувшимся из забытья Ильёй. Когда 80-
килограмовый Яша, сгруппировавшись, шмякнулся на противоположный конец
перекладины, худосочный Илья, напротив, взмыл в воздух – с тем самым протяжным и
жалобным криком «Срааааааааа!», в иных обстоятельствах, конечно, ему не свойственным.
Недолгий полёт и крик юноши оборвались на разлапистой ели.
Молодые люди, к счастью, ничего себе не повредили. Вика встретила их на крыльце – в
руках держала бутерброд, намазанный густым слоем недоваренной сгущёнки, которую она
собрала прямо со стены кухни. Так эти трое и познакомились. Бывшие москвичи, зачем-то
сбежавшие в карельскую глушь, они невольно почувствовали своё родство и с тех пор
держались рядом.
Ветхое крыльцо потрещало, потрещало и успокоилось.
- Классно, что вы пришли! – Яков провёл Вику и Илью в комнату, где уже сидела
Орвокки. Она приветливо кивнула гостям и представилась, Илья вежливо поздоровался в
ответ, Вика же блондинку проигнорировала и сохранила молчание.
-
Хотите чего-нибудь? Чай-кофе?
- Ой, мы только что позавтракали, не беспокойся, Яш, - Илья замахал руками и отступил
назад, совершенно случайно оказавшись как раз в том углу, где были навалены тетради
Серебрякова.
-
Сразу видно – учёный, - засмеялся Яков. – Мне даже объяснять не пришлось, а ты уже
бросаешься работать.
-
Я?.. – Илья не понял шутки и растерянно улыбнулся.
-
Да вы сядьте сначала!
Пока гости рассаживались, Орвокки подошла вплотную к участковому и шепнула:
- Я тогда пойду, не буду вам мешать, и у меня дело. Спасибо, что выслушали.
Орвокки и Яша тихо говорили на пороге комнаты, а Вика, до того момента ко всему
безразличная, вдруг обратила внимание на руки блондинки. На предплечья Орвокки,
усыпанные комариными укусами. Она пригляделась внимательнее и сразу обнаружила следы
укусов в других местах, в основном на руках, шее и лице девушки.
Тем временем блондинка попрощалась разом со всеми и ушла.
-
Чего это она такая закусанная? – сходу спросила Вика у участкового.
-
Да сам не понял. Вроде аллергия…
94
На лице Вики ясно читалось, что таким ответом она не удовлетворена.
-
Короче, так, ребят, - бодро приступил Яша. – Тут бы материалы кое-какие разобрать.
Илья, ты у нас, помнится, кандидат наук, может, согласишься. Или даже заинтересуешься…
- Вы тут сами разберётесь, - неожиданно бросила Вика, после чего сорвалась со своего
места и быстро выскочила из дома.
Илья в недоумении приподнялся с кресла. То ли хотел крикнуть что-то вслед убежавшей
подруге, то ли собирался последовать за ней. Даже рот приоткрыл. Но затем, странно дёрнув
головой, сел обратно на своё место и молча уставился в пол.
Насколько Илья мог судить по изученным за несколько часов материалам, Серебряков
предпринял своего рода попытку сравнительного анализа всех изданных в России азбук,
включая советские, дореволюционные и новейшие российские издания. Собирал ли он этот
материал для научной работы или ради собственного развлечения, понять было невозможно.
Также его увлекала тема Зимней войны – советско-финской войны 1939-1940 годов – но
записей, касающихся этого вопроса, в серебряковских тетрадях оказалось гораздо больше, и
Илья, сам филолог, решил пока сконцентрироваться на азбучных реестрах.
Почерк аккуратный, ровный – ветеран, судя по всему, был чистюлей, хотя не без
эксцентричностей. Порой во время чтения у Ильи даже возникало ощущение, что перед ним
настоящие записки сумасшедшего. Так, например, описывая рукописную «Азбуку в
научение младым детям» 1643 года, Серебряков вдруг начал материться – всё тем же
аккуратным и ровным почерком записал все свои сквернословия в тетрадь, на что у него
ушло четыре небольших абзаца. Возможно, в тот момент он находился в библиотеке, не мог
ругаться вслух, так что предпочёл вписать всё в собственный конспект. Причиной его
раздражения, как решил Илья, явилась сама азбука, написанная церковно-славянским –
красивой, но совершенно не понятной для непосвящённого чернильной вязью.
Поначалу Серебряков пытался воспроизводить куски вязи в своих записях, но, должно
быть, отчаявшись, разразился потоком матерщины. За этим следовали жалобы старика на
какой-то заговор – мол, азбука специально такая непонятная, чтобы он не сумел раскрыть её
тайны, что в этом замешаны определённые люди и в следующий раз надо попасть в
библиотеку незаметно. В конце ветеран также клялся раскрыть заговор и написал что-то
совсем невнятное о единственной иллюстрации этой азбуки – изображении то ли звезды, то
ли солнца с человечьим ликом.
Иллюстрациям в азбуках Серебряков, похоже, приписывал особую роль. Основная часть
его записей как раз и состояла из специфических описаний азбук, – старик кропотливо
перечислял иллюстрации, символизировавшие буквы алфавита в каждом конкретном
букваре. Выглядело это так:
Добужинский М. Весёлая азбука. Изд-во Брокгауз-Ефрон, 1925.
А → акробат
Б → бабочка
В → водолаз
Г → градусник
Д → добрый слон (с котёнком на хоботе и лейкой)
Е/Ё → ёжик в ермолке
Ж → живописец
З → злая птичка (обделала шляпку)
И → изобретатель
Й → отсутствует
К → конькобежец
и так далее
95
Иногда реестры сопровождались особыми комментариями и пометками ветерана, в случае
азбуки Добужинского, например, шли вопросы: «Первый год за границей?» (видимо,
Серебрякова интересовало, где находился Добужинский, когда вышла его азбука, ведь в 1924
году он уехал из России) и «Посвятил рисунки Валерику. Сыну?». Рядом с перечнями
иллюстраций или после них неизменно оказывалось что-то вроде шкалы баллов, они
выставлялись за сокращениями, и хотя Илья долго не мог их расшифровать, он сразу
догадался, что они представляют собой категории, которыми Серебряков оперировал в своём
исследовании. Азбуке 1972 года (составители: Янковская, Воскресенская; художники:
Гагаркина, Викторова) соответствовала такая шкала:
соц. а. → 10
дет. м. → 10
дух. а. → ?
абстр. → 2
акт. в. → 3
мист. → 0
Илья не ошибся. В некоторых местах Серебряков писал слова полностью, так что
расшифровать, в конце концов, удалось все сокращения. Получалось, что старик выставлял
каждой азбуке баллы по следующим критериям: социальная адаптация; детский мир;
духовная активация; абстрактное мышление; активация воображения; мистические
настроения. Но присутствовал ещё один аспект, особенно интересовавший ветерана. Он
внимательно следил, наличествуют ли в азбуках отсылки к «животному миру» или – другое
часто используемое им слово – «живности». Например, азбука Янковской и Воскресенской
сопровождалась следующими комментариями: «Животный мир – 50% (чаще живность в
быту + сказоч. персонажи), на обложке – живность + дети».
