тобе, — закивали оба пожилых. — Пошто идете?
— Путешествуем, — сказал Унномтюр.
— Понятно. Вид у вас странной. Издалеко?
— С севера.
Лица дровосеков вытянулись.
— Так нет ничо там. Море.
— И что, что море? — удивился Унномтюр. — Вы что, за море не ходили?
— Так как? Ульфха там.
— Какая Ульфха?
— Чудищо. Никому не одолеть. С давности ишшо.
— Большое?
— Во! — Один из дровосеков очертил руками купол над головой. — Много кто пытал, раншо-то, топерь уж дурней нет.
— А в селении есть, где поесть? — спросил Фьольвир.
— Так у Скобаля, — показал пальцем на холм дровосек. — Дом-он повышо первох, о три окна. Видно тобе?
— Видно, — кивнул Фьольвир.
— Вот там.
— Или у Флярда, — добавил второй дровосек. — Тот ишшо повышо. У Флярда и пиво как пиво.
— Тогда мы, наверное, к Флярду пойдем, — улыбнулся Фьольвир.
— А занятие вашо како? — спросил малолетний возница.
И получил звонкий подзатыльник.
— Не дорос ишшо! — буркнул дровосек, видимо, приходящийся мальчишке отцом. — Не твово ума дело-от. — Он оборотился к путникам. — Вы зла-т на нас не держите, мы к вам с понятием.
Мужчины в возке выжидательно уставились на незнакомцев.
— Ну, занятие наше простое, — сказал Унномтюр и приобнял Фьольвира. — Мы с братом — воины. Наняться к кому охраной у вас можно?
Дровосеки зачесали в затылках.
— Так тихо у нас-от. Охронять некого. И в дорогах спокой. Вам, робяты, в Окрому путь держать надоть.
— Это куда?
— Так дорогой мимо башни, никуда не сворачивая. К вечеру в ону самую Окрому и войдете. Большой город!
Унномтюр повернулся всем телом, оценивая маршрут.
— Ну, может нечисть какую извести? — снова посмотрел он на дровосеков. — У вас, наверное, бродит кто в окрестностях?
— У нас только Ульфха, — ответил молодой.
— Можем и ее, — сказал Унномтюр.
Фьольвир кивнул.
— Можем!
Дровосеки захмыкали, пряча усмешки в бороды.
— Это вам к Антипу надоть. К Флярду пойдете, он-от укажет.
— Так тихо у вас? — спросил Унномтюр.
— А то! — сказали дровосеки. — Все сами топерь. Живем. Богов-от который год нет. Оно, пожалуй, и хорошо.
— А Ульфха?
— Так в море. А что нам то море? Хлеб есть, лес есть, мясо есть. Какого жита ишшо желать?
— Ну, будьте здоровы! — сказал им Унномтюр.
Мальчишка стегнул лошадь вожжами, и возок со скрипом покатил дальше. Правда, через десяток кнафуров остановился.
— Эй, воины!
Сделавшие несколько шагов путники обернулись.
— Ежли лодка будет нужжа, тожа у Флярда спросите! — крикнули им.
— Мы поняли! — отозвался Унномтюр.
Некоторое время потом шли молча. Впереди взмывали голоса, гавкали собаки, слышался стук топора. По небу плыли облака, их тени то и дело скользили по склону холма. Низкая каменная оградка возвестила о начеле селения. Во дворе первого дома гоняла куриц девочка лет пяти. Рядом светловолосая, крупная женщина, наблюдая за ней, жмякала белье в бадье. Увидев путешественников, она слегка наклонила голову.
— Здрост.
Лицо ее не выразило ни тревоги, ни удивления.
— Здравствуйте, — сказал Фьольвир. — А Флярд?
Он показал пальцем на дома выше по склону.
— Третий дом по правую руку, — ответила женщина.
Фьольвир благодарно кивнул.
Народу в селении было немного, и все были заняты. Кто свежевал заячьи тушки, кто лепил горшки из желтой глины, кто деревянными вилами таскал валки свежескошенной травы вглубь хозяйской постройки. Дети помогали родителям. Из приоткрытых дверей тянуло сдобой.
Первые дома были громоздкие, явно старые, с потемневшей от времени кладкой. Под навесами — поленницы, узкие окна — в ставнях. Выше дома уже ужимались в размерах, но вид имели свежий, светлый, двускатные крыши топорщились черепицей.
Дом Скобаля путники узнали сразу. В широком дверном проеме виднелись столы и лавки, в глубине помещения плясали облески огня, а дух подгоревшего мяса бил в ноздри еще от каменной воротной арки, не имевшей ворот. Девчонка лет пятнадцати сосредоточенно мела двор.
— Выше? — спросил Унномтюр Фьольвира.
— Да, к Флярду, — сказал Фьольвир.
Девчонка, услышав их, подняла голову. Лицо у нее сделалось сердитое.
— А мы тожа открыты, — сказала она. — У Тегумки — все вчерошнее. Он пил вчора.
— Какой Тегумка? — спросил Фьольвир.
— Тегумка Флярд.
— А-а!
— Здрост, — словно опомнившись, произнесла девчонка и покраснела.
— И ты здравствуй, — сказал Фьольвир.
— А серебро вы принимаете? — спросил Унномтюр.
— Не-а, — сказала девчонка. И поспешила добавить: — И Тегумка не принимат. Мы монетки не собирам.
— Хм. Тогда нам и расплатиться нечем.
Девчонка прищурилась, оглядывая мужчин.
— Это! — показала она пальцем на хельк.
Унномтюр, разматывая, стянул накидку с плечей.
— Она подвытерлась, — сказал он.
Девчонка легко выхватила хельк у него из рук.
— За две плошки с мясом — пойдет!
Она тут же чуть ли не полностью закуталась в обновку. Метла — в сторону. Улыбка до ушей. Потом крикнула, чуть оборотившись в сторону дома:
— Ма-ам! Гости!
Фьольвир и Унномтюр пересекли двор и зашли в дом. Девчонка, обогнав их, скрылась за полотняной занавеской, отделяющей зал от других комнат.
— Ма-ам!
Фьольвир огляделся.
Озаряя чуть ли не половину помещения, горел очаг. Над ним темнел на вертеле то ли поросенок, то ли кабанчик, частично уже оприходованный, лишившийся кусков тушки. От него и шел мясной дух. Столов было пять. За куцей стойкой на полках стояли круглые блюда и кувшины.
— Ма-ам!
В недрах дома что-то стукнуло, повалилось, раздались быстрые шлепки босых ног. Подоткнувшую юбку растрепанную женщину вынесло в зал. В матерчатом желобе фартука, надетого поверх рубашки, она вынесла несколько поленьев и свалила их у очага.
— Ф-фух! Здрост, люди добрые, — сказала она, отряхнув руки.
Глаза у нее были светлые, лицо — приятное, грудь — большая. Фьольвир и Унномтюр закивали.
— Мам, мам! — выскользнула из-за занавески девчонка. — Оне мне за две плошки — вон што.
Она крутнулась перед матерью. Хельк, ужатый в складки и наспех скрепленный деревянными крючками, взметнул полой.
— Годно.
Женщина подала дочери кружки, тарелку с сыром, тарелку с хлебом и пучками вялой зелени. Та все это разложила перед усевшимися на лавку путниками, сбегала за ложками, потом притащила откуда-то тяжелый кувшин и водрузила его на стол.
— Это тлемка, — объяснила девчонка. — Ее все пьют-от. Слабонькая.
Фьольвир сунул нос. Тлемка пахла обычной бражкой. Он разлил ее по кружкам. Женщина тем временем исчезла в проеме у очага и появилась с двумя наполненными до краев мисками, в которых колыхалось красноватое варево с клубнями и кусками мяса. От варева шел такой аромат, что рот Фьольвира наполнился вязкой слюной, а живот болезненно заныл. Одна рука его схватила ложку, другая подтянула миску, облапив так, чтобы ни у кого даже мысли не появилось отнять.
Какое-то время все вокруг него прекратило свое существование, остались только плямканье ложки, варево, жар, вкус во рту, торопливые глотки, капли, стекающие
