Я уважаю критику. Но разве выступление Иванова — критика? Сначала я не могла понять, думала: боже, что это? И вдруг поняла, как завеса упала! Знаете, чего хотел Иванов? Он хотел унизить и оскорбить меня лично и растоптать мой труд. Пусть. Пусть меня уничтожают, но свой труд, свое вдохновение, свои бессонные ночи я в обиду не дам! Ну чем ему не понравилась фраза: «Как вкусно хрустит на зубах своими руками испеченная спелая картофелина»? Чем? И о каких шаблонах он смеет говорить? Я пишу: «Косые лучи солнышка позолотили кудрявую головку Вики». В чем дело? Я сама это видела! Иванов, конечно, этого не видел, на его глазах темные очки! Он не видит ни солнышка, ни детских головок, ни цветов, ни красоты! Мир моих книжек, светлый, чистый мир, чужд черной душе Иванова! Но неважно! Меня любят мои крошки читатели в возрасте от двух до пяти! Они неграмотны, но находят пути, чтобы выразить мне свои чувства! У меня сундуки ломятся от их писем! Четырехлетний крошка Вова мне пишет: «Дорогая тетя! Прочитав ваше произведение, хочется работать еще лучше». И таких писем тысячи, тысячи!!!
На кафедре писательница Аглая ОТЛИЧНИКОВА.
— Очень удивило выступление Иванова. Про рассказы товарища Горошкова он сказал: этого не бывает и дети этого не могут. К вашему сведению, Иванов: у нас бывает ВСЕ, и наши дети могут ВСЕ! Каких это «живых, шаловливых детей» вам не хватает? Шаловливость — это непослушание, в конечном счете нигилизм! Иванов, значит, требует изображать детей-нигилистов! Очень странно! «Сентиментальность и ханжество, — сказал Иванов, — воспитывают в детях лицемерие!» Вдумайтесь, товарищи! Иванов поднял руку на самое святое — на детей! Он назвал их лицемерами! Дальше, как говорится, ехать некуда! Рассказы наших товарищей Котиковой и Горошкова будят в маленьких читателях большие, светлые чувства. Вспомните, как живописует Котикова материнство, чувство, знакомое лишь нашей женщине и неизвестное на Западе, где надо всем довлеет бизнес! А Иванов пытался все оплевать и растоптать. В зале есть его единомышленники. Слышались голоса, требовавшие продлить ему регламент. Видимо, существует целая группа лиц, замыслившая уничтожить литературу для дошкольников! И вообще нашу литературу. У меня все!
На кафедре маститый Павел Павлович УТЕХИН.
— Нет, нет, нет! Вы немного сгустили краски, дорогая Аглая Федоровна! Он не хотел уничтожать нашу литературу. Вы не хотели, не правда ли, голубчик? Иванов ваша фамилия, да? Я правильно вас назвал? Наш друг Горошков в своем рассказе, который бы сделал честь молодому Тургеневу, пишет: «Сгораемый от любопытства Коля…» Ну и пусть неверно с точки зрения грамматики, но это хорошо, ей-богу! Так и видишь веселое лицо озорного мальчишки, сгораемого… Ха-ха-ха! Очень мило! А Софья Ивановна Котикова чудесного гуся нарисовала. Ну и что же, что в жизни гуси не шевелят ноздрями, как собаки, но это шевеление дает характер гуся-забияки! Не надо придираться, голубчик… Иванов! Я правильно вас назвал? Будем относиться друг к другу любовно и, как говорит народ, не выносить сор из избы.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Приходилось слышать, что в нашей секции не терпят критики. Вредное утверждение! Заседание показало, что мы здорово, творчески, организованно реагируем на критику. Удивило выступление Иванова. Но ему дали отпор. Заседание прошло на высоком уровне.
1960
КАНДИДАТ ОТОБРАЗИТЕЛЬНЫХ НАУК
Члены ученого совета сидят не за отдельным столом, а скромно смешались с публикой. На стене висит картина, принадлежащая кисти аспиранта Кочкина, который сегодня будет защищать диссертацию на звание кандидата искусствоведческих наук. Картина, висящая на стене, — это и есть диссертация Кочкина. Поэтому члены ученого совета сидят на местах для публики: отсюда лучше видна картина.
Повинуясь приглашению председателя, аспирант подходит к своему детищу. Защита начинается.
АСПИРАНТ КОЧКИН П. А. Товарищи! Обдумывая будущую картину, ее автор, то есть я, решил, что в ней должны отразиться передовые идеи современности. Упомянутые идеи даны через показ спевки юных школьниц под руководством учительницы.
Наши подростки поют. Поют, как им и положено, бодро, жизнерадостно, оптимистично. Хотите знать, что они поют? А это уже тема для особого научного исследования. Примечателен самый факт: они поют. А могли ли петь дореволюционные подростки? Нет, товарищи, им было, прямо скажем, не до пения. Вспомним, как, склонив в тупом отчаянии бедную головку, пишет письмо дедушке Ванька Жуков в изображении мастера пера А. П. Чехова. Угнетением подростка веет со страниц бессмертного произведения.
(Первый тезис искусствоведческой диссертации успешно защищен: детям плохо жилось до революции. Поставив в тупик оппонентов, которым возразить на это будет нечего, Кочкин уверенно переходит к защите тезиса: детям в наше время живется хорошо.)
Сажая деревца в пришкольных участках, наши дети тем самым готовятся к труду в садах районного и областного масштабов. И вот перед автором картины стояла сложная гамма задач: через показ русых и темных детских головок донести наш завтрашний день, а также упомянутые выше благородные идеи.
Перейдем к картине. Первопланная девочка с санитарной сумочкой, в беленьком фартучке и красненьких носочках решена на фоне бюста Чайковского. Санитарная сумочка напоминает о войне с ее ужасами. Ненависть автора к агрессорам дана через сумочку. Черные бровки и такие же глазки второй первопланной девочки указывают на ее украинское происхождение. Через дружеское объятие первопланных девочек отображена идея дружбы народов. Идея нашей счастливой жизни претворена путем показа воодушевленных пением лиц отличников учебы. Автор полагал, что упомянутые идеи лучше всего могут быть отображены именно через показ отличников. Бюст великого Чайковского символизирует расцвет искусства в нашей стране. Бюст смотрит на детей, дети — на бюст. Налицо связь бюста с детьми.
Кроме связи бюста с поющими отличниками нужно было показать связь отличников с жизнью. Это было достигнуто путем введения открытого окна. Находка окна давала огромные возможности. В него можно было ввести: а) набережную Москвы-реки, с очевидностью указывающую, что дети учатся в столице, и б) силуэт высотного здания, намекающий на ждущий отличников университет.
Хотелось попутно обогатить картину еще одной идеей — показать любовь к искусству, присущую нашим людям. Выход был найден путем внесения в картину и установки перед бюстом корзины цветов, указывающей на заботу детей о бюсте великого композитора.
Много творческих мук доставило автору решение образа учительницы. Сначала автор думал отобразить ее в скромном темном костюме, присущем работникам нашей школы. Но темное пятно дисгармонировало с жизнерадостной атмосферой поющих отличников. А что, если одеть учительницу в голубой жилет? Не смело ли это? Не дискредитирует ли это образ нашего педагога? Жилет или костюм? Так стоял вопрос, решенный в пользу жилета. Попутно решался вопрос пола. Паркет или линолеум? В результате
