Около полуночи последний лист лег на кипу выправленных страниц.
— C’est tout![14]
На возглас Барбюса Ариель поднял свою большую голову. Глаза его понимающе засветились. Во всяком случае, так утверждал его хозяин.
— Сейчас мы будем праздновать.
Аннет удивлена. Чем можно отпраздновать Новый год? Они бедны. Ни у кого из них не было времени подумать о празднике.
Барбюс с лампой в руке отправляется на поиски. Маленький секретарь следует за ним, чрезвычайно довольный окончанием изнурительной работы. И несмотря на то, что нет никакой надежды что-нибудь поесть.
Они бредут по комнатам. Их смешные тени, большая и маленькая, крадутся за ними, как тайные сообщники. Тщательный обыск принес некоторое утешение. Обнаружены яйца и полбутылки рома. С необычайным воодушевлением Барбюс объявляет меню новогоднего стола: омлет с ромом!
Большая печь в кухне холодна и величава, словно саркофаг. С солдатской сноровкой Барбюс раскалывает сухое полено и разжигает печь. Он подбрасывает сосновые ветки — в широкую дверцу печи, огонь охватывает их постепенно. И вот тонкие сучья вспыхивают, искры сыплются из печи. Это настоящий новогодний фейерверк!
Омлет великолепен. Прежде чем зажечь ром, которым он облит, они тушат свет. Синее пламя, пляшущее на блюде, торжественно и немного таинственно освещает большой пустынный стол и десятком бликов мерцает в зеркале на стене.
Здравствуй, 1925 год! Что ты сулишь? И какая судьба ждет книгу? Утром 1 января 1925 года Аннет несет на почту толстую рукопись.
Марсель Виу, садовник, смотрит вслед девушке. Она забыла перчатку на перилах террасы. Но он не возвращает Аннет: он суеверен!
2
Новая книга «Палачи» была создана по живым следам событий.
Осенью 1924 года мир был потрясен злодеянием румынских властей в Татарбунарах. Три дня повстанцы удерживали в жестоких боях с регулярными частями свою цитадель — деревню Татарбунары. Целью ее героических защитников было установление советской власти и воссоединение с великой страной по ту сторону Днестра.
Восстание было подавлено. Каратели растерзали Татарбунарскую республику, замучили и убили более двух тысяч человек.
Через год состоялась комедия судилища над сотнями крестьян. Правительства Франции и Англии пытались использовать процесс для провокационной кампании против СССР. Прогрессивные силы встали на защиту татарбунарцев.
В эти годы создается организация с коротким названием, звучащим, как сигнал бедствия, как призыв о помощи: «МОПР» — Международная организация помощи революционерам.
Она проникает в застенки белой Румынии и Венгрии, панской Польши — всюду, где во тьме казематов, в каменных мешках томятся борцы революции. Ее символ: красный платок, как язык огня, вырывающийся между толстых прутьев тюремной решетки.
Барбюс отдает организации весь пыл своей ненависти к палачам. Как сейсмограф, точно отмечающий колебания почвы в любом пункте земного шара, он получает сигналы отовсюду, где наступает реакция, и спешит на помощь.
В середине 20-х годов одним из очагов злодейских преступлений против революции и против человечности была белая Румыния.
Тысячи невинных людей заполнили тюрьмы страны.
МОПР повел кампанию в защиту татарбунарцев. Барбюс выезжает на место событий.
Редкий снег медленно, нехотя падал на серо-черную карту полей. Скудные, растрепанные деревушки, казалось, беспрерывно повторялись за окном поезда — так однообразен был унылый их вид. Иногда у переезда мелькала телега с возницей в рваной овчинной шубе, безучастно глядящим на пробегающий поезд; группа детишек, переминающихся с ноги на ногу в своих худых постолах; из пролетки с поднятым кожаным верхом выглядывало холеное лицо священника. Неподалеку от станции молчаливые, укутанные до бровей женщины, нахохлившиеся, словно куры под дождем, продавали сушеные сливы и кукурузные лепешки. Станционный жандарм в косматой шапке похаживал среди них нарядным и бездельным петухом. И не слышно было ни бойких выкриков, ни обычного шума базара.
Три пассажира в купе курьерского поезда поддались щемящему чувству печали, исходившему от этих мест. Барбюс, мадемуазель Поль Лами, адвокат из Брюсселя, и учитель Верноше, председатель Интернационала работников просвещения, понимали трудности своей миссии на Балканах: проверить ужасающие вести о терроре; собрать материалы о татарбунарских событиях; сделать все возможное для облегчения участи жертв реакции.
Правительство Румынии не могло запретить въезд в страну Барбюсу и его спутникам, но им было ясно, что будет нелегко вырвать жестокие тайны палачей.
И сейчас разговор вращался вокруг событий на Балканах. Барбюс знал о них больше, чем его товарищи. Готовясь к поездке, он углубился в изучение материалов, в письма заключенных в тюрьмах Румынии. И во Франции и во время его поездок по Европе к нему обращались беглецы, вырвавшиеся из застенков Балкан. Их истории, каждая по-своему трагическая, глубоко проникали в его сознание. Он воспринимал беду народа через судьбы людей, которых с содроганием слушал в Париже, Берлине или Вене. И перед ним возникали улицы городов, в которых он никогда не был, и дома, порога которых не переступал, обездоленные семьи у разрушенного очага и те, кого они лишились: отцы и сыновья, схваченные палачами. Он видел их в тюрьмах Галаты и Жилявы, истерзанных физическими и нравственными пытками.
Поглощенные разговором, спутники не сразу заметили, что поезд стоит у семафора в виду большой станции. Суета на путях подсказывала необычность остановки.
— В чем дело?
Проводники пожимали плечами.
Началась странная передвижка на запасный путь. Никто не мог объяснить, в чем дело. Начальник станции бормотал о «неувязке в расписании», пассажиры соседних купе криво усмехались.
Отчаявшись выяснить причину задержки, Барбюс нервно ходил вдоль состава, подняв воротник пальто и глубоко засунув руки в карманы. Снег все еще шел. Ветер гнал по насыпи поземку. Впереди желтели огни станционных фонарей. Какое-то беспокойство было разлито в воздухе, что-то гнетущее ощущалось вокруг: поезд, замерший на рельсах тупика, настороженные лица пассажиров, уклончивые объяснения железнодорожных служащих.
Он не заметил, как очутился в хвосте поезда и едва не налетел на согнувшуюся фигуру у вагона. Это был смазчик. Он выпрямился и рассмеялся в ответ на отрывистое извинение Барбюса. Белые зубы его на закопченном лице сверкнули неожиданным веселым бликом в мрачном сумраке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
