Они добрались до величавой площади Дома Бронзы и прошли к зданию, где собрались Совет эфоров и старейшины для обсуждения того, что произошло.
Известие о падении Фермопилов, на самом деле, уже было доставлено тегейским всадником на заре с первыми лучами солнца.
Страж провел Бритоса и Агиаса в зал заседаний совета. Их появление было встречено гулом удивления. Они были неузнаваемы: исхудавшие, оборванные, грязные, глаза — красные в черных ввалившихся глазницах; и напоминали призраков, вызванных их царства теней Гадеса.
Бритос заговорил:
— Почтенные отцы, измена обрекла нашу оборону горного прохода на поражение. Предатель указал врагу тропу в горном ущелье Анопея, царь Леонид распустил союзников, чтобы они не стали напрасной и бесполезной жертвой. Он сам остался с нашими воинами для прикрытия их отхода. Нас освободили от участия в битве, потому что царь приказал нам доставить вам это послание.
Он передал пергаментный свиток стражу, который вручил его в руки эфоров.
— Он приказал, чтобы оно было зачитано незамедлительно в присутствии старейшин, эфоров и царя Леотихида.
Не раскрывая свитка, один из старейшин сказал:
— Мы слышали о величественной доблести наших воинов при Фермопилах. Их кровь пролилась за освобождение всей Греции, их родной город отдает им дань уважения и почтения торжественным траурным ритуалом. Также мы почитаем вас за участие в битвах, а также за повиновение приказам царя. Послание будет зачитано немедленно, как только прибудет царь Леотихид; он уже вызван на заседание. Сейчас идите вам разрешено вернуться по домам без оповещения вашей сисситии.
— Нашей сисситии более не существует, господин, — пробормотал Бритос упавшим голосом.
Затем два воина покинули зал, опираясь друг на друга, и вышли на площадь, на которой толпились люди. Все до единого наблюдали за ними. В углу площади Талос пытался удержать нервных лошадей, замученных мухами.
— Они явились из преисподней, — прошептал ребенок, прячась за спиной у отца, с широко раскрытыми от страха глазами.
Бритос и Агиас, спотыкаясь, спустились по ступеням лестницы Дома Совета, толпа расступилась, чтобы пропустить их.
— Это сын Аристарха! — воскликнул какой-то мужчина, стремясь вперед, чтобы рассмотреть лицо Бритоса.
Женщина закричала:
— Почему они спаслись? Почему только они?
Гул на площади становился все громче, казалось, что толпа смыкается вокруг двух несчастных юношей, окружая их. В этот момент из зала заседаний вышел один из старейшин, показывая, что он хочет говорить. Толпа умолкла.
— Спартанцы, — провозгласил старейшина. — Эти два юноши, которые проходят сейчас среди вас, — доблестные воины. Они доставили нам послание от царя Леонида. Они покинули Фермопилы по приказу царя.
Толпа расступилась снова, и два воина, едва держась на ногах, прошли по площади к Дому Бронзы. Рядом со столбом, который стал свидетелем кровавого конца царя Клеомена, стояла, мертвенно-бледная Исмена.
— Мама, — выдохнул Бритос.
Щит выпал из его рук, с шумом ударяясь о землю.
— Мама… с ним, говорила ты… или на нем.
Он упал на колени. Агиас едва удерживался на ногах, раскачивался из стороны в сторону, как кукла, висящая на гвозде. Бритос поднял лицо к матери, языком облизывая пересохшие и потрескавшиеся губы:
— Мама! Отец любил тебя до самого последнего вздоха.
Исмена опустилась на колени рядом с ним.
— Мама, я не хотел оставлять его… я не хотел оставлять его! — вскричал он надломленным голосом и закрыл лицо руками, рыдая.
***
Один из старейшин дал знак стражу, чтобы он вышел, и тот покинул помещение, закрывая за собой тяжелую железную дверь. Эфор прошел в центр зала.
— Благородные старейшины, — сказал он. — Царь Леонид и наши воины доблестно пали, защищая Грецию, и теперь афиняне не смогут отказать в предоставлении флота под командованием нашего флотоводца Еврибиада для защиты Пелопоннеса. Наш долг заключается в дальнейшем укреплении перешейка.
Прежде всего, мы должны отдать почести павшим воинам, и постараться, по возможности, получить их тела. Они не останутся без погребения! Далее мы должны провести назначение регента, потому что сын Леонида, юный Плистарх, еще недостаточно взрослый, чтобы занять трон. Поэтому Совет предлагает на этот пост Клеомброта, брата скончавшегося царя. Он, несомненно, согласится возложить на свои плечи ответственность тяжкого бремени регентства в такой опасный момент.
Мы также имеем сведения о человеке, который провел армию Великого царя к горному ущелью Анопея, обрекая наши войска на гибель в битве при Фермопилах.
Старец с длинной белой бородой поднялся со своего места.
— Царь Леонид в любом случае должен был погибнуть; всем нам известно, что его судьба была предрешена в тот самый момент, когда эта ассамблея постановила, что ни один человек не будет отозван из рядов обороны перешейка.
Первый оратор побледнел.
— Или, возможно, — продолжал старик отважно, — благородные старейшины и эфоры, вы желаете опровергнуть истинную причину, по которой царь Леонид был послан на смерть при Фермопилах?
Почтенные отцы, кое-кто думал, что эту минимальную цену нужно уплатить за то, чтобы принудить афинян привести свой флот для обороны перешейка. Никто не высказался против этой идеи, даже я сам, но сейчас я призываю вас всех к почтению памяти доблестных людей, которые добровольно и сознательно пожертвовали собой, и над которыми мы не имеет права лицемерно издеваться.
Предатель, конечно, провел солдат Великого царя к нашим защитникам, но не случись этого, единственное, что могло бы измениться, так только то, что агония, испытанная царем Леонидом и его людьми, продлилась бы еще на какое-то время.
Старец вернулся на свое место и накинул полу плаща на голову, отделяя себя от пренебрежительного молчания.
Эфор, снова заговорил после смущенной паузы:
— Благородный Архелай говорил, безусловно, под влиянием чувств, соответствующих настоящему моменту. Но нам всем известно, что наш долг — наказать предателя. Изменника зовут Эпиальт, сын Евридема, малийца. Начиная с настоящего момента, он не будет знать ни покоя, ни отдыха, пока не понесет заслуженное наказание за свой низкий и омерзительный поступок.
— А теперь, — продолжал оратор, — наступил тот момент, когда мы должны зачитать послание, которое царь Леонид, перед своей смертью, пожелал направить нам.
Он вскрыл кожаный свиток и медленно развернул его в тишине, установившейся в зале.
— Что? Лист пустой! — прошептал он, смертельно побледнев. — На нем ничего не написано вообще.
