ГЛАВА 9
Тот, кто струсил
Бритос и Агиас скакали день и ночь, останавливаясь ненадолго, чтобы перекусить или поспать, при этом один из них часто оставался на страже без сна. Талос на своем муле молча следовал за ними на расстоянии тридцати шагов.
Повсюду они наблюдали панику; население центральной Греции покидало свои дома и искало убежища в горах, унося вместе с собой свои жалкие пожитки. Те, кто не могли двигаться, оставались позади в ожидании худшего. В первый день своего путешествия они проехали Орхомен и Коронею и на закате прибыли в Феспии. Этот небольшой город, потерявший семьсот воинов в Фермопилах, был переполнен стенаниями женщин и детей, уже получивших известия о смерти своих мужей и отцов.
Какой-то старик бродил назад и вперед по улицам, сетуя на немыслимое бедствие. Другие сидели в дверях храмов, моля о смерти. В воротах города к троим всадникам приблизился почти слепой старик, согбенный прожитыми годами. Он поднял глаза, красные и распухшие от слез, к лицу Бритоса:
— Кто вы? — спросил он дрожащим голосом.
— Мы фокейцы, — без колебаний отвечал Бритос. — Мы только что прибыли из ущелья Анопея. А ты, старик, как тебя зовут? Что тебе от нас нужно?
— Диадром, я отец Демофила, военачальника феспийских воинов, которые остались сражаться с Леонидом. Пожалуйста, скажите мне, правда ли, что никто не уцелел? Что они все мертвы?
— Да, старик, то, что ты сказал, — правда, — отвечал Бритос. — Они не могли покинуть свои посты… они погибли героями.
— А вы… — продолжал старик, и его голос задрожал еще сильнее: — …вы не фокейцы. Я узнал по тому, как вы разговариваете, по вашему говору… вы лаконийцы, спартанцы!
Бритос содрогнулся.
— Вы спартанцы! — выдохнул старик. — Почему вы здесь? Вы бежали с поля битвы! Вы оставили своих товарищей!
Бритос подал сигнал Агиасу и Талосу и пустил свою лошадь галопом по улицам почти опустевшего города. Старик упал на колени в пыль, рыдая.
— Вы покинули их, — повторял он, и глаза были полны слез. — Вы оставили их умирать…
Они выехали из города в молчании, в темноте, освещаемой лишь полумесяцем, поднимающимся между оливковых деревьев. Пока они ехали, Агиас молча наблюдал за своим спутником; Бритос склонил голову почти на грудь. Неожиданно, подавленный такими страданиями, Агиас выпалил:
— Хватит! Достаточно, Бритос. Задача, поставленная перед нами, ужасна и неблагодарна, но кто-то же должен был ее выполнить. Наш долг на этот момент значительно более сложный, чем долг наших товарищей, которые погибли со славой, смертью храбрых, рядом с царем Леонидом. Их имена будут воспеты поэтами, а наши останутся в тени, в забвении, если вообще не в полном бесчестии. Но разве мы могли отказаться из-за этого?
— Разве ты не слушал, что сказал старик? — грубо спросил его Бритос. — Ты не слышал его, Агиас? Он скорбит о своем сыне, который пал с нашими людьми, он принял нас за трусов, которые бежали в страхе. И, как трусы, мы прячемся и лжем…
— Послушай, — заговорил Агиас. — Это послание должно иметь потрясающее значение; оно содержит нечто большее, чем просто сообщение о том, что горный проход сдан врагу. Если царь Леонид доверил нам такую ужасающую миссию, то, вероятно, потому что ему необходимо заявить эфорам и царю Леотихиду о чем-то крайне важном. Разве ты не помнишь своих собственных слов? Наши пелопоннесские союзники, безусловно, уже доставили известие о нашем поражении при Фермопилах еще до нашего приезда.
— То, что ты говоришь, — правда, Агиас, — отвечал Бритос. — Наши союзники из Тегеи ушли раньше нас, они могут попасть из своего города в Спарту через несколько часов. Но тогда почему царь Леонид захотел подвергнуть нас такому позору?
Они продолжали свой долгий путь в молчании. С вершины холма они увидели волны Коринфского залива, сверкающие внизу под ними, и решили остановиться, чтобы перекусить и отдохнуть пару часов. Они были опустошены и измождены нечеловеческим напряжением предшествующих дней, к тому же страдали от ран, полученных в сражениях.
Талос привязал лошадей и мула, развел костер под выступом скалы и начал готовить простую еду из ячменя. Мысль о том, что он увидит свою мать и свой народ, не радовала его; он чувствовал, что на сердце лежит свинцовая тяжесть.
Он отошел подальше от спартанцев, чтобы немного поесть, затем пошел и сел на выступ скалы, глядя сверху на море. Луна своими серебряными лучами освещала спокойную водную гладь, а легкий ветерок, насыщенный запахами тимьяна и розмарина, слегка шевелил листву миндальных и оливковых деревьев.
Талос повернулся и посмотрел на две темные фигуры, с трудом передвигающиеся по биваку на небольшом расстоянии от него: он не чувствовал ни ненависти к ним, ни обиды на них. Он, как во сне, видел поле сражения, которое они покинули совсем недавно.
Павшие воины, для которых не будет похорон… Ни одна женщина не будет рыдать над их телами.
Он мог почти физически почувствовать, как тени погибших витают в небольшом лагере.
Он подумал о воине с драконом, о его щите, который должно быть валяется, разбитый и грязный, среди груды трупов. Он думал о трагедии, которая скоро коснется всего населения Греции. В его сердце звучали крики отчаяния и плач феспийских женщин; он видел глаза старика, покрасневшие и полные слез.
Куда ушли мирные ночи на горе Тайгет? Легенды Критолаоса, ясные глаза Антинеи, ее восхитительные формы? Он почувствовал, как его сердце раздувается от боли и злобы.
Судьба оторвала его от своего народа, от тех, кого он любил, но при этом не допускает, чтобы он стал частью этих других людей, которых он ненавидел, но которыми глубоко восхищался. Воинов, которых он видел на равнине, когда был еще ребенком. Юных спартиатов, которые перенесли бичевание без единого стона.
И теперь эта невероятная доблесть и твердый, грозный дух трехсот воинов в битве при Фермопилах…
Звук шагов сзади отвлек его от мыслей: он повернулся и увидел щит Бритоса, сверкающий в лунном свете. Оба юноши долго молчали, спартанец прямой, застывший, как статуя, и илот, сидящий на камне.
Первым заговорил Бритос:
— Судьба причудлива, — сказал он почти расстроенным тоном. — Сколько раз, наблюдая за твоим народом, я думал, что лучше умереть, чем вести такое жалкое, однообразное, безразличное существование.
Талос поднялся на ноги.
— Сейчас я завидую тебе, илот. Ты вернешься в свои горы живой; во всяком случае, это единственное, что для тебя имеет значение. Но мне… я вернусь в город, которому не терпится осудить меня. Я вынужден был оставить своего отца не похороненным, на милость собак и варваров. Мои друзья зверски убиты, изуродованы, их тела опозорены. Все, что я вижу перед собой, это только темнота, бесчестье, возможно даже презрение.
