Он остановился, разрываясь от злобы, отчаяния и позора. Агиас спал, завернувшись в свой рваный красный плащ. Страдания Бритоса были столь непереносимы, что он был вынужден заговорить со слугой.
Талос печально посмотрел на него.
— Ты, действительно, думаешь, что единственное, что имеет для меня значение, это моя жизнь? Что ты знаешь о моей жизни, или о жизни моего народа? Знаешь ли ты, что значит служить молча, носить ярмо каждый день, как зверь, не имея никакой надежды, чтобы когда-нибудь стать свободным? Боги не сделали нас рабами, это сделали люди, такие, как ты сам… как я.
Завтра, а может быть уже сегодня, все народы, которые процветали и были свободными, станут рабами, их обратят в рабство эти неукротимые захватчики, остановить которых не может никто. Благородные люди. Гордые, храбрые люди, как твой отец, возможно, как ты. Конечно, рожденный в цепях и представить себе не может, что такое свобода. Но ему хорошо знакома храбрость… храбрость, которую ты не можешь даже вообразить. Храбрость выносить более тяжелые нагрузки ежедневно, ради себя, ради твоих любимых.
Бритос увидел молодого пастуха, окруженного вооруженными людьми, яростно сражающегося, с одной только пастушьей палкой в руках. Он увидел светловолосую девушку, закрывающую его своим собственным телом.
— Теперь у тебя будет возможность узнать: человек ты или раб, — жестко продолжал Талос. — Живи, если сможешь. Живи, как тебе прикажут; попробуй выжить в полном позоре, если сумеешь. Даже осел смиряется с кнутом без жалобного крика. — Бритос почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Даже звери могут бодаться и ранить друг друга до смерти…
— Достаточно! — закричал Бритос, хватаясь за меч. — Не доводи меня до крайности.
— Но только человек способен выжить! — продолжал Талос. — Подавляя крик своего сердца, задыхаясь от боли, возмущения, злобы, перенося позор на своих плечах, как отвратительную обузу. Ты покрыт бронзой, Бритос, но разве на твоих костях не кожа? Или она стала похожа на кожу, натянутую на барабан, призывающий тебя в бой?
Ты когда-нибудь плакал, Бритос? Были ли когда-нибудь твои глаза наполнены слезами? У тебя отобрали славу, и ты превратился всего лишь в сосуд, наполненный песком — Он дотронулся пальцем до груди спартанца. — Что у тебя там, за этим защитным нагрудником, за этой пластиной, Бритос? Есть ли там что-нибудь?
Талос немного помолчал, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони, и добавил:
— А сейчас, вытаскивай свой меч из ножен, воин, — холодно проговорил он. — И ты увидишь, боится ли раб потерять свою несчастную жизнь.
Бритос опустил голову, он молчал.
***
Черная туча, поднявшаяся в сумерках с далеких вершин горы Геликон, закрыла в середине ночи луну. Внезапная тьма опустилась на небольшое поле, погасив блики в море и заставляя умолкнуть сверчков в траве, только последние тлеющие угольки продолжали отбрасывать слабые отблески света. Агиаса, который сейчас дежурил, одолела усталость и сонливость.
Вдруг из ниоткуда появилась какая-то тень, крадучись пробирающаяся в редком кустарнике. Возможно, один из призраков, которых земля прячет в своем пустом чреве, обреченный бродить в ночи в поисках своей утраченной жизни… Как бесшумны его шаги…
Тень подкралась близко к Бритосу, позади Агиаса; она нависла над ним, как привидение. В течение какого-то мгновенья казалось, что она нагнулась, словно ища что-то, затем поднялась и ушла… или исчезла, растворяясь в ночи.
Талосу показалось, что ему это приснилось. Несомненно было лишь то, что когда луна снова вышла из-за туч, три юноши спали; только Агиас при порывах влажного ветра с моря заставлял себя проснуться, вздрагивая.
Незадолго до рассвета три молодых человека возобновили свое путешествие, останавливаясь на некоторое время напоить лошадей у ручейка; они прибыли к морю, когда уже начинался день.
Когда они добрались до перешейка, солнце уже высоко поднялось в небе. Они остановились, усталые и унылые, в брошенном доме, чтобы съесть горсть оливок и кусок черствого хлеба, который Талос вынул из своего мешка.
Через короткое время они были у основания стены, которую возвели пелопоннесские войска, чтобы преградить дорогу врагу. Спартанский офицер выглянул из-за парапета. Он прокричал:
— Кто вы? Что вы высматриваете?
— Я Бритос, сын Аристарха, спартанец, — последовал ответ. — Мы прибыли из Фермопил.
Можно было услышать, как отдавались возбужденные приказы, и сразу же в основании стены открылась небольшая железная дверь.
— Быстро входите, — сказал офицер, отступая в сторону. — Но скажите мне, — сразу же добавил он, — как вам удалось уцелеть? Союзники, которые были здесь до вас, сообщали, что не уцелел никто.
— Правильно, — ответил Бритос надломленным голосом. — Наши люди остались, чтобы прикрыть их отход. Мы здесь, потому что царь Леонид дал нам послание для эфоров. У нас приказ доставить его прямо им в руки.
— Царь?.. — спросил офицер.
— Сейчас он мертв, — отвечал Агиас. — Никто не вышел живым из боя; горный проход Анопея был предательски выдан врагу. Мы ушли как раз во время, чтобы нас не схватили. Но сейчас пропусти нас; мы должны выполнить нашу миссию до конца.
Вокруг небольшой группы собиралась толпа солдат.
— Кто они? — спросил один.
— Они спартанцы. Возвращаются из Фермопил.
— Из Фермопил? Но разве нам не говорили, что никому не удалось спастись?
— Этим удалось, каким-то образом.
— Они говорят, что у них послание от царя Леонида.
Бритос пришпорил коня, с трудом пробираясь через толпу солдат. Вскоре, проехав через поля, укрепленные траншеями, они достигли склона, ведущего к Арголийской равнине. Они объехали вокруг Аргоса, предательского города, который возможно уже договорился с персами, и направились к Мантинее, до которой добрались уже тогда, когда опустилась ночь.
На следующий день они были у ворот Спарты. Под палящим солнцем город сиял белизной. На башне неподвижно висело длинное черное полотнище.
Они проехали по городу в такое время дня, когда на улицах уже толпился народ. Толпы людей расступались, пропуская их, но смотрели на них с любопытством и недоверием.
Их лошади, блестевшие от пота, едва влачили свои копыта по пыльным улицам, уши были низко опущены, хвосты повисли. На двух воинах в седле были доспехи с вмятинами, грязная одежда порвана, тело покрыто синяками и гноящимися ранами, от жары головы поникли на грудь.
Они добрались до величавой площади Дома Бронзы и прошли к зданию, где собрались Совет эфоров и старейшины для обсуждения того, что произошло.
Известие о падении Фермопилов, на самом деле, уже было доставлено тегейским всадником на заре с первыми лучами солнца.
