того, что технология, которую они пытались украсть и обратить против ее создателя, теперь стала их палачом.
Казнь длилась весь день и всю следующую ночь. Это была «Медная Ночь», как назовут ее позже в хрониках. Распятия были установлены так, чтобы их было видно из города и со всех основных дорог. Приказ Ганнибала был лаконичен: не добивать. Пусть умрут сами. И пусть вороны и солнце сделают свое дело.
Визг и стоны неслись над холмами, ветер доносил их до самых стен. Карфаген в ту ночь не спал. Жители сидели по домам, запершись, в ужасе прислушиваясь к далеким, нечеловеческим звукам. Но никто не вышел протестовать. Страх был слишком глубок. И понимание — тоже. Это была не просто месть. Это было сообщение: старый мир умер. Со всеми его неписаными правилами, договоренностями, условностями. Наступал железный век.
Верховного жреца Баал-Хаммона не тронули. Его привели к Ганнибалу во внутренние покои дворца, в тот самый кабинет, где когда-то сидел Гамилькар. Жрец был спокоен.
— Ты не велел распять меня, — сказал он. — Почему? Ты знаешь, что это я дал яд.
— Я знаю, — ответил Ганнибал, стоя у окна и глядя на темнеющее небо, усеянное точками костров на холмах. — И я знаю, почему ты это сделал. Ты думал, что убьешь слабого царя, чтобы расчистить путь сильному. Ты думал, что после этого я буду нуждаться в твоем авторитете, чтобы удержать власть. И ты будешь править из-за трона.
— Разве не так? — жрец улыбнулся своей тонкой улыбкой. — Тебе нужен я. Карфаген привык слушаться голоса Баала. А голос Баала — это я.
Ганнибал повернулся. Его лицо было усталым.
— Мне не нужен голос устаревшего бога, жрец. Мне нужны новые боги. Бог Прогресса. Бог Знания. Бог Железной Воли. Или никаких богов вообще. Ты совершил цареубийство. За это полагается смерть. Но ты также помог мне в свое время. И я не стану убивать старика, который, в своем извращенном понимании, думал, что служит будущему. Ты отправишься не на крест. Ты отправишься в изгнание. В храм на отдаленном острове, где будешь молиться своему Баал-Хаммону до конца дней. И никогда больше не произнесешь ни одного публичного слова. Иначе… крест ждет и тебя. Ты видел, как они выглядят?
Баал-Хаммон побледнел. Его уверенность дрогнула. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Его величие испарилось. Он был сломлен не угрозой смерти, а тем, что Ганнибал обошелся без него. Совсем.
На следующее утро, когда последние стоны на холмах затихли, Ганнибал снова вышел на площадь. Теперь она была заполнена до отказа. Солдаты его армии стояли строем, образуя огромный квадрат. Внутри него толпились граждане Карфагена — от знатных до простых.
Ганнибал поднялся на высокий помост, сооруженный инженерами за ночь. На нем не было ни трона, ни пурпура. Только железная корона на его голове и меч в ножнах у пояса.
— Граждане! — начал он. — Ночь была долгой и страшной. Но рассвет настал. И с ним — новый день для Карфагена. Не того Карфагена, который дрожал за свои деньги. А Карфагена, который будет дрожать от мощи! Я не буду лгать вам. Путь будет тяжелым. Враг у ворот — не только внешний. Враг — в нас самих, в нашей привязанности к старому, отжившему. Но я предлагаю вам великую цель! Не просто выжить! Не просто торговать! А — править миром! Создать империю, какой свет еще не видал! Империю, где сила будет в знании, в железе, в силе духа! Где карфагенец, римлянин, грек, ибер, галл — будут равны перед законом и смогут подняться по достоинству, по заслугам! Где не будет рабов, а будут свободные граждане и наемные работники! Где наука и ремесла будут почитаемы выше золота!
Он говорил страстно, и его слова, немыслимые для того времени, падали на благодатную почву страха и надежды. Он говорил о великом флоте, который покорит океан, о машинах, которые построят акведуки и дороги, о школах, где будут учить не только грамоте, но и механике, математике, химии.
— Но для этого нужна тайна! — голос его стал суровым. — Сила, которая дает нам преимущество, должна оставаться нашей! Никто не должен узнать секреты Огня Баала, Плоти Баала, Дыхания Дракона! Никто не должен найти источник нашей мощи — священные пещеры Феникса! Это — наша кровь, наше дыхание! Клянетесь ли вы хранить эту тайну? Клянетесь ли вы быть верными не мне, а идее Нового Карфагена, Империи Феникса?!
Он выждал паузу. И тогда первым упал на колени седой ветеран, легионер из Первого Легиона. За ним — еще один, еще десять, сто, тысяча. И вот уже вся площадь, все войско, а за ним и горожане, как один человек, стояли на коленях, простирая руки к помосту.
— КЛЯНЕМСЯ! — гул тысяч голосов потряс площадь. — ЗА ГАННИБАЛА! ЗА ФЕНИКСА! ЗА ИМПЕРИЮ!
Это была не присяга на верность личности. Это была присяга на верность идее. Идее, которую принес из будущего один человек. Идее, за которую он был готов утопить в крови целый мир.
Ганнибал стоял на помосте, смотря на море преклонивших колени. Он видел в их глазах фанатичную веру, страх, надежду. Он достиг цели. Карфаген был его. Отец мертв. Враги уничтожены. Технологии в тайне. Теперь можно было строить.
Но в этот момент его взгляд упал на край площади, где стояла небольшая группа — Бригантия и ее освобожденные рабы. Галльская пророчица не встала на колени. Она стояла прямо, и ее глаза, казалось, видели не триумф, а то, что лежало за ним. Горы трупов. Море крови. И тень огромного, железного крыла, накрывающего мир.
Она поймала его взгляд и медленно покачала головой. Не в осуждение. Скорее, с пониманием тяжести выбора. Он отвернулся.
Он победил. Но цена этой победы, как и цена всех будущих побед, была написана на медных крестах, черневших на окрестных холмах. И он знал, что это только начало. Впереди была война с олигархией Утики и Гиппона, с Птолемеями Египта, с остатками римского сената в изгнании, возможно, с восстаниями в собственной империи. И вечная тень отца, которого он не смог спасти и с которым теперь навсегда разговаривал только в своих мыслях, повторяя горькую, чужую шутку о табакерке.
Он спустился с помоста. Путь был выбран. Назад дороги не было. Только вперед, через огонь и железо, к призрачному будущему, которое он сам нарисовал в своем воображении. Будущему, которое теперь
