— Все началось с того, что граф принес мне прелестный розовый куст, — несмело начала она, делал вид, что грязное платье и мужской сюртук на плечах невинной девушки — это самые обычные в мире вещи. — Вот мы и решили посадить его.
— Боюсь, мы немного увлеклись, — с улыбкой продолжил Питер. — Забыв о том, какой грязной может быть работа в саду. Право, розы гораздо приятнее нюхать, чем сажать, — он приложил руку к груди. — Примите мои искренние извинения.
Если до сих пор все внимание Розалинды был направлено на Габриэллу, то теперь она увидела, в каком состоянии находится костюм графа, и побледнела.
— Полагаю, вы действительно могли увлечься, — с натянутой улыбкой проговорила она. — Особенно если ваша голова была занята мыслями о… розе, — Розалинда всплеснула руками и воскликнула: — О, мой Бог! Вам же нужно привести себя в порядок. Гюнтер!
Гюнтер незамедлительно явился на зов своей хозяйки.
— Возьми сюртук графа и посмотри, что можно сделать с этими ужасными пятнами, — приказала она. — Позаботься о том, чтобы его сиятельство мог освежиться, и предложи ему одну из рубашек герцога. Они примерно одинаковой комплекции.
Не успела Габриэлла ничего возразить, как Гюнтер уже стащил сюртук с ее плеч. Розалинда ахнула, а ее подруги испустили сдавленные вздохи. Питер неловко откашлялся и отвернулся. Плечи его тряслись от беззвучного смеха.
— Я поднимусь к себе в комнату, — пискнула Габриэлла и взлетела наверх.
Захлопнув за собой дверь будуара, она отдышалась и медленно подошла к зеркалу. Только сейчас ей стало ясно, почему ахнула мать и закашлялся Питер.
На белом лифе платья, прямо на груди красовались отпечатки мужских ладоней…
Глава 10
Ру помогла Габриэлле умыться и переодеться, а затем подвела девушку к туалетному столику и хорошенько расчесала ее пышные волосы. На укладку не осталось времени, поэтому служанка просто связала их легкой лентой на затылке.
Вернувшись в свою комнату, Габриэлла застала Питера, который сидел у окна и преспокойненько потягивал шампанское. Габриэлла порозовела от смущения, но в глазах ее не было ни капли раскаяния. Питер отставил свой бокал, посмотрел в сад, потом окинул Габриэллу подозрительным взглядом и спросил:
— Ты, разумеется, намерена возложить всю вину на меня, не так ли?
— Разумеется, — вызывающе ответила она.
— Дерзкая девчонка, — он нахмурился. — Теперь мне придется отвечать еще и за то, что я катал тебя в грязи, как какой-то обезумевший варвар. А тебе не кажется, что после этого маленького, э-э инцидента в саду Розалинда сочтет меня слишком эксцентричным мужчиной и даст от ворот поворот? Где ты тогда найдешь себе другого любовника, способного так же безропотно сносись все твои фокусы, как сношу их я?
Габриэлла покачала головой.
— Она не откажет тебе от дома.
— Почему ты так в этом уверена?
— Потому что ты богат. А богатый мужчина может себе позволить быть немного эксцентричным. Если мужчина добросовестно платит по счетам, то он вообще может делать все, что захочет. Это жизненное кредо моей матери, так что не беспокойся.
— Какой цинизм! Вот уж не думал, что Розалинда, которая всю жизнь посвятила романтике и .страстной любви, так расчетлива.
— О, ты еще многого о ней не знаешь. Она может вдохновенно говорить о вздохах под луной и думать при этом о счете из прачечной или кухарке, которая, кажется, подворовывает сахар.
Испытывая неловкость, Габриэлла отвела глаза, увидела сборник пьес, лежащий на чайном столике, и тут же схватила его. Ей не хотелось продолжать этот тяжелый для нее разговор, но Питер, так просто сдаваться не собирался.
— Откуда ты знаешь, о чем думает Розалинда? Может, это только твои фантазии? Вряд ли мать поверяет тебе свои мысли.
— Но я же вижу, как она живет! — воскликнула Габриэлла. — Желания герцога — для нее закон. Он и не уходит лишь потому, что Розалинда эти желания выполняет, независимо от того, приятно ей это или нет. Герцог волен требовать, что хочет, и за это содержит ее в роскоши. Обоих такое положение вещей вполне устраивает.
Питер видел, что у Габриэллы уже подрагивает подбородок, а глаза наполняются слезами, но отступать было не в его правилах. Он должен знать об этой девушке все и расставлять точки над «и» нужно сейчас. Или никогда.
— Мне кажется, — осторожно начал он, — Герцог предложил твоей матери честную сделку. У нее был выбор, и она сама предпочла богатство, в обмен на беспрекословное подчинение. Да, желания герцога — для нее закон, зато она не только смогла дать дочери хорошее образование, но и себя обеспечила до конца жизни.
— Да, — тускло отозвалась Габриэлла. — У Розалинды, действительно, был выбор. И с герцогом она могла порвать не однажды, но всякий раз упорно выбирала… подчинение и роскошь.
Слова Габриэллы сбили Питера с толку; похоже, он упустил что-то очень важное. Это напоминало головоломку, ключевая фигура которой потеряна, и если он не найдет ее, то никогда не поймет, почему эта красивая девушка не верит в любовь.
Габриэлла повертела в руках сборник пьес, который так и не решилась открыть, и встала, чтобы поставить книгу на полку. Питер поймал ее за локоть и усадил на банкетку рядом с собой.
— Но, ваша светлость, — перешла она на официальный тон. — Шампанское…
— …подождет, — он крепко держал ее, не давая двинуться с места. — Значит, ты считаешь, что Розалинда должна была выбрать самого герцога, а не его деньги?
Габриэлла сфокусировала взгляд на книге, которую сжимала побелевшими пальцами, и попыталась разобраться в мешанине мыслей, роившихся в голове. Почему граф так настойчив? Чего он хочет от нее?
Любой выбор предполагает, как минимум, два варианта, — медленно проговорила она. — Что-то сохраняешь, а что-то безжалостно отбрасываешь… Так вот мать всегда отбрасывает то, что имеет истинную ценность, и гонится за ценностями мнимыми.
Питер заглянул ей в глаза и, наконец, понял причину скрытой в них боли. Он понял, почему она с такой нежностью говорила о приютских детях и так горячо осуждала их матерей. Ведь она сама была в какой-то степени брошенным ребенком.
— Ты говоришь о себе? — спросил Питер, заранее зная ответ.
— И о себе тоже, — с оттенком горечи обронила она. — Розалинда отправила меня в академию не столько потому, что хотела дать мне хорошее образование, сколько потому, что я мешала ее великой, любви. Вначале я очень тосковала, но потом узнала, что отнюдь не одинока в своей судьбе, и мне стало легче. Почти каждая ученица школы мадам Маршан была «под контролем». Это противно, но пришлось смириться, а смирившись, мы всю свою энергию направили на учебу. Мы много читали, разговаривали и готовились к тому, что в будущем сможем рассчитывать только на себя.
