Читаем без скачивания Голодное пламя - Эрик Сунд

Там был рассказ Линнеи, записанный синей шариковой ручкой.

Ротвейлер Вигго всегда был где-нибудь привязан. К дереву, к перилам крыльца, к гудящей батарее. Собака кидается на Линнею, и девочка обходит ее. Вигго приходит к Линнее по ночам, собака сторожит в холле, и Линнея помнит, как сверкают ее глаза в темноте.

Вигго показывает Линнее фотоальбом с обнаженными детьми ее возраста. Она помнит вспышку фотоаппарата в темноте. На Линнее большая черная дамская шляпа и красное платье, которое дал ей Вигго. Отец Линнеи входит в комнату, Вигго в ярости, они ссорятся, отец выходит и оставляет их одних.

София была поражена тем, что слова буквально лились из Линнеи. Словно ее рассказ всегда лежал где-то у нее в голове, уже готовый, лежал давно и теперь, когда у девочки появился слушатель, способный разделить с ней пережитое, смог излиться свободно.

Линнея боится оставаться с Вигго наедине. Он добрый днем и злой ночью и раньше делал с ней такое, что она едва могла ходить без посторонней помощи. Я спрашиваю, что Вигго сделал с ней. Линнея думает, что «это все его собака и его шоколадка, он фотографировал меня, а я ничего не сказала папе с мамой».

София поняла, что «шоколадка» – это эвфемизм.

Линнея повторяет: «Его руки, его шоколадка, а потом – вспышка фотоаппарата» – и говорит, что они с Вигго будут играть в казаки-разбойники и что она – разбойник и на нее надо надеть наручники. Наручники и грубая шероховатая шоколадка натирают ей кожу целое утро. Линнея спит и не спит, потому что от фотовспышки делается красно под веками, когда она закрывает глаза. И все это снаружи, а не внутри, как зудящий в голове комар…

София дышала все тяжелее. Она больше не узнавала формулировок.

Дальше текст оказался записан красной ручкой.

…зудящий в голове комар, который может вылететь, если она ударится головой о стену. Тогда комар вылетит в окно, и в окно же улетучится затхлая вонь от рук Немчика, пахнущих свиньей, и от его одежды, пахнущей аммиаком, сколько он ни стирай ее, и от его шоколадки, у которой вкус конского волоса и которую надо порезать и скормить свиньям…

Софию прервал стук в дверь.

– Войдите, – рассеянно сказала она, продолжая листать дальше.

В кабинет вошла Анн-Бритт и жестом дала понять: это срочно.

– Вам звонили. Прокурор Кеннет фон Квист просил перезвонить, как только у вас появится время.

София вспомнила дом среди бескрайних полей.

Она часто сидела наверху, у немытого окна, следя за движениями морских птиц в небе.

Море было недалеко.

– Ладно. Дайте мне номер, я позвоню.

Еще она вспомнила прикосновение холодного металла к руке, обхватывающей аппарат для оглушения скота. Она могла бы убить Вигго Дюрера.

Если бы она сделала это, рассказ Линнеи был бы другим.

Анн-Бритт дала ей бумажку. Вид у секретарши был встревоженный.

– Вы вообще как? Выглядите не особенно бодро. – Она потрогала лоб Софии и улыбнулась материнской улыбкой. – Но, во всяком случае, температуры у вас нет, по-моему.

Воспоминания поблекли. То же чувство, что и при дежавю. Сначала все так ярко, знаешь, что случится или будет сказано, потом это чувство исчезает и пытаться вернуть его бесполезно. Словно кусочек льда, который тает тем быстрее, чем крепче сжимаешь его в руке.

– Я просто неважно спала. – Подавляя раздражение, София осторожно отвела со лба руку Анн-Бритт. – Пожалуйста, оставьте меня пока в покое. Я позвоню прокурору через десять минут.

Анн-Бритт коротко кивнула ей и с той же озабоченной физиономией вышла из кабинета.

София продолжила просматривать записи. Последние три страницы – речь Виктории. Виктории Бергман, которая рассказывает о Вигго Дюрере и Линнее Лундстрём.

…позвонки выпирают, даже когда на нем пиджак. Он заставляет Линнею раздеваться, играть в его игры с его игрушками в ее комнате, дверь в которую всегда закрыта, за исключением случая, когда Аннет, или это была Генриетта, помешала им. Ей было стыдно, потому что она стояла полуголая на четвереньках на полу, а он был одет полностью и сказал, мол, девчушка говорила, что хочет показать ему, что умеет садиться на шпагат, и они тогда захотели, чтобы она показала, и когда она села на шпагат, а потом сделала мостик, они оба ей аплодировали, хотя все это было совершенно ненормально, потому что ей было двенадцать лет и у нее начала расти грудь…

София частично узнавала рассказ Линнеи, но слова девочки смешались с воспоминаниями Виктории. Несмотря на это, текст не вызвал к жизни новых воспоминаний.

Разлинованная бумага содержала только бессвязные речи.

София пробежалась по последней странице, после чего решила посмотреть записи позже и набрала номер прокурора.

– Фон Квист. – Голос был высоким, почти женским.

– Это София Цеттерлунд. Вы меня искали. Что вы хотели?

Прокурор Кеннет фон Квист коротко изложил свое дело: Карл Лундстрём получал лечение бензодиазепинами. Прокурора интересовало, какова в этом случае может быть картина в целом.

– Более или менее все равно. Даже если Лундстрём дал показания под воздействием тяжелых препаратов, их все равно подтвердила его дочь. Сейчас важна она.

– Тяжелые препараты. – Прокурор фыркнул. – Вы знаете, для чего используют ксанор?

София услышала знакомую высокомерную интонацию «мужчина всегда прав» и начала закипать.

Она сделала над собой усилие и заговорила спокойно и размеренно, стараясь, чтобы ее голос звучал по-учительски, как при разговоре с ребенком:

– Широко известно, что у пациентов, получающих препарат длительного действия ксанор, развивается зависимость. Это следствие того, что препарат относится к классу наркотических. К сожалению, не все врачи учитывают эту информацию. – София подождала, но прокурор молчал, и она продолжила: – У многих из-за препарата возникают серьезные проблемы, ухудшается самочувствие. Абстинентный синдром протекает тяжело, и насколько хорошо больной чувствует себя после впрыскивания ксанора, настолько плохо он себя чувствует, когда препарат выводится из организма. Один мой клиент описывал ксанор как короткий путь между небесами и преисподней.

Она услышала, как прокурор тяжело вздыхает.

– Хорошо, хорошо. Я вижу, что вы учили уроки. – Он хохотнул, пытаясь сгладить впечатление. – Но я все равно не могу отделаться от мысли, что его слова о том, что он делал со своей дочерью, не соответствуют… – Тут он оборвал фразу.

– Вы хотите сказать, у меня есть причина не слишком доверять его высказываниям? – София сама услышала, что теперь ее голос звучит по-настоящему зло.

– Что-то в этом роде, да. – Прокурор замолчал.

– Я не просто думаю, что вы ошибаетесь. Я знаю, что вы ошибаетесь. – В памяти снова всплыл рассказ Линнеи.

– Что вы имеете в виду? У вас есть какие-то доказательства? Нечто большее, чем рассказ его дочери?

– Имя. У меня есть имя. Линнея рассказала о человеке по имени Вигго Дюрер.

Едва упомянув имя адвоката, София пожалела об этом.

Улица Гласбруксгренд

Букет желтых тюльпанов – вот что сразу привлекло взгляд Жанетт в шалаше Фредрики Грюневальд. Жанетт среагировала не только на цвет – на одном из стеблей была карточка.

Колокол на церкви Катарины глухо ударил шесть раз. Жанетт снова уязвила неспокойная совесть – она все еще на работе, а не дома с сыном.

Но после обнаружения Фредрики Грюневальд дальше надо было двигаться быстро. Вот почему они с Хуртигом стояли сейчас перед роскошной квартирой Сильвербергов. До этого они позвонили и условились о встрече.

Шарлотта Сильверберг открыла дверь и впустила их.

Пахло свежей краской, на полу все еще лежало защитное бумажное покрытие с пятнами краски. Жанетт поняла, что квартира подверглась полному ремонту, необходимому, если учесть, как она выглядела совсем недавно. Везде кровь, и изуродованное тело Пера-Улы Сильверберга.

«Почему она вообще все еще живет здесь?» – подумала Жанетт и кивнула женщине. Она знала, что они с Шарлоттой почти ровесницы, но благодаря беспроблемной жизни, здоровому питанию и некоторому хирургическому вмешательству Шарлотта выглядела значительно моложе.

– Полагаю, это касается Пера-Улы. – Голос женщины звучал почти требовательно.

– Да, можно и так сказать. – Жанетт оглядела прихожую.

Шарлотта Сильверберг жестом пригласила их в гостиную. Жанетт подошла к огромному панорамному окну, и у нее захватило дух – настолько прекрасен был вид на Стокгольм.

Прямо напротив – Национальный музей и «Гранд-отель», направо – недорогая гостиница на паруснике «Аф Чапман». Жанетт отметила, что с этой точки силуэт города безупречен. Оглянувшись, Жанетт увидела, что Хуртиг уселся в кресло, а женщина осталась стоять.

– Подозреваю, дело срочное. – Шарлотта встала рядом с другим креслом и обеими руками взялась за его спинку, словно чтобы удержать равновесие. – Поэтому, полагаю, вы ничего не хотите? Ну, кофе или вроде того.