к Сашеньке. Соня заметила, что из длинных рукавов его одеяния блеснули ножницы. Он уже было занес их над золотым локоном Мартыновой, как Соня схватила его за руку.
- Владимир, кликни слуг, я думаю, уже пора спровадить нежданных гостей.
Толпа ряженых приуныла еще давеча, когда началось разоблачение, а тут и вовсе оробела. Амалия кивнула, и Турчанинов, прикрыв плотнее лицо, направился к выходу. За ними двинулись остальные маски. Владимир препроводил их до ворот. Он успел пригрозить Амалии:
- Ты заигралась, красавица. Берегись, я не прощаю таких шуток.
- Я не шучу, мой дорогой, - огрызнулась Амалия. - Приглядывай получше за своими дамами! А я еще не сказала своего последнего слова. Приберегу его для лучших времен.
Владимир криво усмехнулся:
- Разве у тебя бывают лучшие времена?
3.
Тем временем Горский крепко обнял Мишу и что-то шепнул ему на ухо. Бросив прощальный взгляд в сторону Сони, он стремительно вышел из гостиной. Слышно было, как его сапоги протопали наверх. В гостиной царило мертвое молчание. Девочки испуганно припали к Соне, всхлипывала Биби. Владимир вернулся мрачный и злой. Тут вновь затопали сапоги, теперь уже вниз. Горский явился в полном облачении, с вещами в руках. Он обратился к Владимиру по-русски:
- Простите меня, я не желал вам зла. Я наказан куда более, чем вы полагаете. Прощайте.
Поклонившись дамам, он вышел. В гостиной вновь установилась тишина, прерываемая лишь всхлипами Биби.
- Впредь - никаких учителей! - изрек, наконец, Мартынов и покинул гостиную.
- Соня, отведи детей спать, - жалобно попросила Сашенька.
Всяк по-своему переживал потрясение, Сашенька же не могла двинуться с места. Соня взяла на руки засыпающую Катю и повела детей наверх. По дороге она тихо спросила у Миши:
- Что сказал тебе Дюв... этот господин? Как бишь его?
- Князь Горский, - шепотом подсказал Миша.
- Что он тебе сказал на прощание?
Они стояли уже возле комнаты девочек. Миша с сомнением посмотрел на тетушку:
- Не скажу, ты проговоришься. Все вы, женщины, такие болтуньи.
Соня невольно улыбнулась:
- Как знаешь.
Она благословила мальчика на ночь, а сама занялась Лизой и Катей. Уставшие дети тотчас уснули, едва коснулись подушки.
Оставив горящий ночник, Соня отправилась к себе. Переодевшись и расчесав волосы, она привычным жестом открыла журнал и стала быстро покрывать белый лист мелкими, круглыми буквами.
"Это произошло. Дюваль разоблачен. Им оказался сам князь Горский.
Зачем? Я задаю себе этот вопрос беспрестанно. Зачем понадобилось Горскому надевать на себя маску француза-гувернера? Возможно ли, что ради Биби? Из этого следует, что был заговор? Неужели они еще прежде уговорились соединиться в нашем доме? Надобно допросить Варвару Михайловну. Я подозреваю нечто другое.
Впрочем, сдается мне, что для благополучия дома лучше не вникать в суть сей интриги. Теперь надобно пережить молву, которая уже несется по Москве. Завтра с утра явится Марья Власьевна за разъяснениями. Хотя следует спросить как раз с нее. Ведь именно эта почтенная дама рекомендовала нам князя в качестве учителя. Как могло такое случиться? Я боюсь думать о последствиях, но первое, что приходит в голову, это Мишины страдания.
Господи, устрой так, чтобы все, кто живет в этом доме, не страдали! Внеси мир в наш дом. Ведь Сашенька едва примирилась с Владимиром!.. Что будет теперь?"
Соня остановилась и задумалась. Лицо ее изобличало тайную тревогу и боль. Она глубоко вздохнула, сдерживая слезы, просившиеся из глаз, и продолжила записки.
"Я не верю, что он негодяй. Горский много раз пытался раскрыться мне, но я не выслушала его. Теперь ему навсегда заказана дорога в наш дом. В этом я не сомневаюсь - я знаю Владимира. И я не смогу более видеть его..."
Слезы все же пролились и капнули на тетрадь.
"Да что пользы, если я и встречусь с ним? Он князь, богатый человек, моложе меня на пять лет. В свете это все имеет огромное значение. А кто я? Бедная, старая, никому не нужная приживалка. Я и не выезжаю никогда, потому что не надобно. Бессмысленно.
Да, мне чудилось, что между нами появилось нечто, похожее на симпатию, даже привязанность. Но это между французом-гувернером и воспитательницей! Однако что может связывать блестящего светского господина с некрасивой, немолодой особой? Нет, мне надобно забыть его. Забыть..."
Теперь слезы лились не переставая, буквы расплывались, и Соня была вынуждена переждать. Она промокнула лицо платком и высморкалась. Собравшись с силами, снова взялась за перо.
"Что ж, верно, такова моя судьба. У Сашеньки скоро родится младенец, без меня ей не справиться. Миша теперь тоже на мне. Все пойдет по-прежнему. Господи, на все Твоя воля. Только бы все были здоровы и покойны. А к запискам этим я, верно, больше не вернусь. Надобно ли терзать душу воспоминаниями и обманываться пустыми надеждами?"
Решительным жестом убрав подальше тетрадь, Соня помолилась и легла в постель. Однако уснуть она не могла. Пустота, образовавшаяся с уходом Дюваля (она не могла еще называть его иначе), мучила, лишала покоя. Откуда-то взялась незваная тоска, и душа заныла. Она не желала мириться с потерей, с холодом существования. Только что ее наполняли живые чувства, а теперь - пусто, одиноко...
Соня зарылась в подушку, чтобы не слышать собственные стоны. Отчего прежде она не чувствовала этого одиночества и холода? Можно было б обмануть себя, сказав, что Дюваля не было, он привиделся ей во сне. Отчего не получается вернуться к себе прежней? Или она стала совсем другой? Отчего мир в ее душе нарушен и прежний покой невозвратим?
Слегка задремав, Соня тотчас увидела себя возле Дюваля. Как тогда, возле елки. Она припала к его груди, и слезы счастья полились из ее глаз. Он был рядом, он обнимал ее, улыбался и шутливо целовал в нос. Столько хотелось сказать ему! Отдать и сердце, и жизнь... Но это был сон.
4.
Соня ошиблась. Марья Власьевна не явилась наутро и еще два дня о ней не было ни слуху ни духу. Мартыновы не выезжали, из дома никто не выходил, будто затаились. К Владимиру в эти дни лучше было не приближаться. Все как сговорились: ни один словом не обмолвился о давешних событиях. На имя Горского или Дюваля в доме был наложен запрет.
Поначалу даже на Биби распространилась немилость Мартынова. Варвара Михайловна крепилась, плакала потихонечку и однажды не вынесла. За обедом посреди немудреного разговора она вдруг всхлипнула и промолвила, ни к кому не обращаясь:
- Я должна покинуть
