— Авелин! Авелин! Авелин!
Такое внимание было мне чуждо, но безусловно приятно. Я высунул кисть наружу и помахал. Народ взорвался аплодисментами.
— Ого! — восторженно бросил Асп. — Ничего себе группа поддержки. Пожалуй, напишу об этом стих. Как отважный Авелин цепи рабства развалил. Эх, жаль твоя фамилия не на "л" заканчивается.
Тем временем под стеной блока началась потасовка. Набежали полицейские, им на помощь пришли охранники тюрьмы. Они валили митингующих на брусчатку и били дубинками, не делая скидок на пол или возраст.
Так как собравшиеся не сопротивлялись, после избиения их скрутили, покидали в зарешеченные фургоны и куда‑то увезли.
— Скоро у нас будут новые соседи, — хмыкнул поэт.
До суда я встретился с Кэрианом еще два раза. Ничего нового, увы, придумать не смогли. Но адвокат показал копию документа о проведении публичного процесса. Это радовало и вселяло надежду. По крайней мере, меня не сожрут с потрохами сторонники рабства. С поддержкой будет далеко не так страшно.
Но волновался я все равно. По уголовке, да еще и по подозрению в государственной измене меня ни разу не привлекали. Знакомство с данной темой ограничивалось унылыми посиделками в кабинете мирового судьи. А тут намечается явно что‑то масштабное. Как в передаче "Час суда" или даже круче.
Пару дней я храбрился и декламировал сокамернику пламенную речь. Потом стушевался и подсел на измену. Блин, опять эта измена! В общем, волновался очень сильно. А за день до заседания на меня напала пофигистическая хандра. Знаете то ощущение, когда понимаешь, что ничего изменить нельзя. И тебе становится плевать на все с высокой колокольни.
Я до последнего надеялся, что мне позволят привести себя в порядок. Побриться там или хотя бы сменить одежду. Нет. Усадили в фургон грязного, заросшего и расчесанного пятерней. Сопровождали повозку десять вооруженных винтовками всадников. Тогда‑то я впервые увидел местных единорогов, о которых рассказывал Ромэль.
Эти животные разительно отличались от прекрасных белых лошадок из детских сказок. Скорее они напоминали гибрид паука и блохи. Бледные овальные тела с темными разводами вен. Круглые лобастые головы как у земных белуг, увенчанные кривыми костяными наростами. Назвать их рогами просто язык не поворачивался, скорее уж какие‑то уродливые шишки.
И две пары длинных тонких суставчатых ног, поросших жестким седым ворсом. Уродцы чувствовали себя на дороге паршивенько. Пошатывались и с трудом переставляли конечности. Острые загнутые как когти копыта и гибкие суставы не предназначались для езды по ровной поверхности. Единороги идеально подходили для леса, где могли с легкостью перебираться через нагромождения бурелома и лазать по упавшим гигантским деревьям. Не исключено, что и обычные деревья не были для уродцев серьезным препятствием. На Земле обычные козы могут на отвесных скалах пастись, что уж говорить о единорогах.
Вдоль обочин выстроились ряды полицейских. Они оттесняли бушующие толпы по обе стороны дороги. Слева собрались сторонники рабства, справа — аболиционисты. Абель говорил о сотнях? Куда там. И те, и другие исчислялись тысячами. Среди сочувствующих землевладельцам были в основном люди в возрасте. Они держали портреты короля и огромные копии каких‑то документов, скрепленных государственными печатями. Наверное, намекали противникам, что те своими лозунгами прямо попирают закон.
Аболиционисты же были представлены в большей мере молодежью. Они вооружились плакатами с разорванными цепями и надписями, призывающими идти в ногу со временем и немедленно освободить лесной народ.
Обе толпы громко кричали, но что именно разобрать не представлялось возможным. Все сливалось в бешеный рев. Время от времени противоборствующие стороны устраивали "перестрелки" гнилыми овощами. Зачинщики сразу же получали дубинками, вне зависимости от политических убеждений.
За все время недолгой поездки я не увидел ни одного свободного места на тротуарах. Лавочники закрыли магазины, и теперь с испугом таращились на беснующихся граждан сквозь щели в ставнях. Простой люд стремился как можно быстрее покинуть потенциально опасное место. Но пока что до открытых столкновений дело не доходило.
Фургон остановился у самых крылец суда. Здесь собралось огромное количество стражей порядка. Помимо дубинок они вооружились винтовками и пистолетами. На синих мундирах поблескивали стальные кирасы, на головах — закрытые шлемы.
У крылец выстроилась очередь горожан с мольбертами и блокнотами. Понятно — журналисты. Полицейские в броне тщательно досматривали всех и проверяли документы. Очередь двигалась очень медленно.
Следом за акулами пера стояли активисты из обеих армий и просто неравнодушные подданные. Стояли вперемешку и непрерывно ругались. До рукоприкладства не доходило лишь благодаря обилию полицейских вокруг.
Дверца фургона отворилась. Меня, закованного по рукам и ногам, осторожно спустили на землю. Толпа тут же взорвалась, от рева реально заложило уши. Одни хором орали "позор" и "предатель", другие скандировали мою фамилию.
Кто‑то начал бросаться тухлятиной, но стражи в доспехах загородили меня со всех сторон. Под конвоем, похожем на римскую черепаху, только без щитов, меня сопроводили в здание суда. У входа я увидел Абеля. Адвокат подошел и пожал руку.
— Не волнуйтесь, Джен. Все будет хорошо.
— Боюсь, при любом исходе живым мне город не покинуть, — проворчал я.
Адвокат улыбнулся.
— От суда толпы вас в любом случае защитят. Пройдемте.
По знакомому коридору со стендами на стенах меня отвели в просторное помещение со множеством стоящих полукругом кресел. Больше половины было занято журналистами. Художники сразу же приступили к работе. Послышался противный шелест карандашей.
Перед креслами стояли два длинных деревянных стола. За одним расположился Абель, за соседний сел следователь Хэнс. Понятно. Здесь, оказывается, нет прокуратуры, а сторону обвинения представляет полиция. Интересно…
У стены напротив столов стояла клетка со стулом. Меня затолкали внутрь и лишь потом сняли кандалы. Места в клетке было совсем немного. Я мог стоять, а мог ухватиться за прутья — вот и вся свобода движения. Ну хоть не в браслетах, и то хорошо.
В соседнем углу, что напротив двери, высилась кафедра. Рядом — еще одна, поменьше, и длинная скамья. Незнакомый судья в красной мантии читал дело, периодически поглядывая в зал. А народ все шел и шел. Пока обыщут, пока проверят… Минут через пятнадцать свободных кресел не осталось. Опоздавших вытолкали из коридора и закрыли дверь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
