Г. Гейне.
Веймар. 1 октября 1824 г."
Гёте получал множество таких писем. Со всех сторон осаждали его просьбами о свидании. Многим приходилось отказывать. Ему уже было семьдесят пять лет, и после недавней болезни поэт сильно ослабел. Он не хотел признаться в этом ни себе, ни другим. Все так же брался за работу с утра, все так же педантично разбирался в обширной корреспонденции, возился со своими минералогическими коллекциями, увлекался электромагнетизмом и анатомией. Но он чаще и быстрее уставал и поэтому почти не являлся ко двору и не выезжал на званые вечера.
"Жизнь становится тем дороже для нас, чем меньше остается нам жить", как-то сказал Гёте своему секретарю, и это было горькое признание великого жизнелюбца.
Гёте рассеянно посмотрел в окно, выходившее в сад, и задумался.
Мысли его текли плавно и спокойно, словно воды широкой, величественной реки. Он обдумывал вторую часть "Фауста", которая давалась ему очень тяжело.
Заложив руки за спину, он медленно прохаживался по маленькому кабинетнку. Здесь, в полутемной комнатке, куда не долетал уличный шум, раскрывался перед великим поэтом его богатый внутренний мир...
"Фауст... В чем его счастье? - думал Гёте. - Я не могу написать трагедию. Это привело бы меня к безумию.
Я должен найти путь счастья для Фауста. А что такое счастье? Говорят, что я счастливый человек. Но если я оглядываюсь назад, то я вижу бесконечное количество уступок и отречений, бесконечное количество отказов от того, к чему я стремился. Я вижу непрерывный труд.
лишь порой мой ПУТЬ освещается лучом, напоминающим счастье. И так от начала до самого конца... Быть может, люди нового поколения будут счастливее. Они будут знать, как бороться за это счастье..."
Зазвенел мелодичный колокольчик. Десять раз пробили часы под стеклянным колпаком, стоявшие неподалеку, в гостиной. Постучали в дверь.
Вошел слуга и остановился на пороге. Это означало, что завтрак подан.
Гёте запахнул полы своего халата. Взгляд его скользнул по столу.
- Вот что, - сказал он слуге. - Я приму этого молодого человека, который сегодня передал письмо.
- Слушаю, ваше превосходительство.
Уже вечерело, и от берегов реки веяло легкой прохладой. Багровый солнечный шар медленно опускался, и а,член парка опустели. Гейне сидел на мшистой скамейке под сенью широколиственного дерева. Он читал маленькую книжечку, ушжаясь каждой страницей. Это был сборник стихов Гете "Западно-восточный диван". Гейне любил эти цветущие песни и звонкие изречения, в которых все было исполнено благоухания и жара. Гёте перелил в стихи свое восхищение жизнью, и стихи эти были так легки и воздушны, что Гейне всегда изумлялся, как можно написать нечто подобное на немецком языке.
Гейне не чувствовал в себе той внутренней слаженности и гармоничности, которая лежала в основе гениальности Гёте. Гейне считал его гением и шутил в кругу друзей, что надо иметь талант к тому. чтобы быть таким поэтическим гением. Он не видел в себе этого таланта, он чувствовал себя прибитым жалкой, раздробленной жизнью, на которую был обречен, как и вся Германия.
"А.х, как я страдаю от тряски почтовых дилижансов, от глупых табачных рож профессоров-педантов, от римских пандектов, от студентов-филистеров, от истинно немецких ослов, ненавидящих "французскую заразу", свободолюбивые мысли французской революции!"
Не раз говорил это Гейне в кругу немногих товарищей, с которыми он мог рассуждать о литературе и искусстве и которым мог читать свои стихи. Пустые и чванливые бурши издевались над отчужденностью Гейне и считали его неловким, а то и глупым парнем.
Но Гейне твердо знал, чего он хочет. Юриспруденция мало привлекала его. Он все же упорно занимался ею, несмотря на то что продолжал страдать безумными головными болями. Но это все было для так называемой практической жизни. Главное - поэзия, литература, искусство. Что бы ни говорили, он добьется признания.
Гейне опять вернулся к мыслям о Гёте. Да, это счастливый человек! Как не похож он на жалких филистеров, униженно сгибающихся перед сильными мира сего!.. Положим, и Гёте должен был также подчиниться немецкой действительности. Но принижающее христианское смирение все же никогда не согнуло его тела, его глаза никогда ханжески не поднимались к небесам и не метались тревожно по сторонам.
"Неужели меня не примет завтра этот великий язычник? - подумал Гейне. Я так много хочу сказать ему..."
В эту ночь Гарри Гейне плохо спал на тощем матраце постоялого двора. До полуночи его мучила головная боль - ужасная, сверлившая мозг. Затем он задремал, и ему привиделись высокие белые колонны античного храма, и на ступенях появился высокий жрец в белом одеянии, с лавровым венком в руках. Лицо жреца походило на образ Гёте.
Гейне проснулся. Кроткий лунный свет проник в неуютную комнату постоялого двора. Раздавался громкий храп пьяных буршеи.
Затем Гейне снова заснул. Он увидел загородную виллу дяди Соломона. Дядя улыбался насмешливо, язвительно, грозил племяннику пальцем, а в ушах прозвенела когда-то слышанная фраза:
"Пели бы мальчик чему-нибудь научился, ему по надо было бы писать стихи..."
...Все произошло буднично просто.
Слуга отворил парадную дверь. Он узнал Гейне и попросил его войти. У Гарри подкашивались ноги от волнения, слипались веки, он видел бледный, мерцающий свет, как это происходило всегда перед приступом головной бол и.
"Как бы не упасть в обморок", - пронеслось в мозгу Гейне.
Но он овладел собой и вошел в переднюю. Ему пришлось подняться по широкой лестнице, сразу напоминавшей пышные входы итальянских дворцов. Два прекрасных гипсовых бюста стояли в нишах передней, а на стене красовался план Рима. На пороге молодого поэта приветствовала римская надпись: "Vale" [Здравствуй, привет (лат.)]
Слуга провел Гейне по блестящему паркету в комнату Юноны, украшенную огромным бюстом этой богини. Затем Гарри очутился в приемной. Здесь слуга попросил его подождать.
Гарри осмотрелся кругом. Комната была похожа на музей. У одной стены стояли старинные клавикорды. Великие музыканты Гуммель и Мендельсон прикасались к этим клавишам; здесь пели известные певицы Зоннтаг и Каталани. Эскизы знаменитых художников, гравюры, мифологические картины украшали стены. Тут же красовался большой шкаф с эстампами и антиками. Бронзовые лампы, статуэтки, вазы дополняли убранство приемной.
Гарри пришлось ждать недолго. Но волнение его не проходили. Ему казалось, что он ионал в какой-то далекий античный мир, чю сейчас появится перед ним великий греческий бог.
Дверь в приемную отворилась. Величавая фигура Гёте медленно двигалась ему навстречу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
