Когда на тебя смотрят, твои глаза могут оставаться блаженно закрытыми. Ты высасываешь энергию, ты становишься центром внимания. Когда тебя видят, твои глаза должны быть открытыми, так как ты видишь и узнаешь своих свидетелей. Ты принимаешь энергию, и ты ее производишь. Ты создаешь свет.
Первое – это эксгибиционизм, а второе – связь.
Не все любят, чтобы на них смотрели.
Но все любят, чтобы их видели.
* * *
После моего успешного выступления на TED мне позвонили из Microsoft. Они предлагали мне полететь в Сиэтл, чтобы поговорить с группой женщин, которая там работала (по видимости там работали 16 % женщин из всех сотрудников).
Я спросила координатора, на какую тему мне нужно будет выступить.
– На какую угодно, – сказала она.
Я начала паниковать – я понятия не имела, о чем буду говорить. Краудсорсинг? Музыка? Я, конечно, могла поговорить о чем-нибудь возвышенном в течение получаса. Но эти женщины были умными.
«Полиция справедливости» нагрянула ко мне с визитом.
На протяжении двух месяцев я избегала всяческих идей по поводу речи в Microsoft.
В ночь перед выступлением я отчаянно кружила вокруг плавучего дома Джейсона Уэбли в Сиэтле, я до сих пор ничего не написала, как неожиданно меня осенило: моя мать. Она была на пенсии вот уже более десяти лет, но она работала фрилансером более сорока лет и применяла свой математический склад ума в развивающейся сфере компьютерного программирования.
В детстве я не понимала, чем она на самом деле занималась весь день после того, как закидывала туфли на каблуке в сумку, садилась в автомобиль и терялась в потоке других машин. Всякий раз, когда она пыталась объяснить, в чем состояла ее работа, ее слова для меня превращались в пустой звук.
Я некоторое время не звонила маме. Но теперь у меня было, что спросить. Она была мне нужна.
Она говорила ровно два часа, пока я неистово пыталась записать ее рассказы о том, что значило быть одной из нескольких компьютерных программистов женского пола в различных компаниях Бостона в 60-70-е годы. Я налила себе бокал вина. На другом конце провода, на другом конце
страны, моя мама сделала то же самое. Мы впервые всерьез с ней вместе пили. Я слушала ее истории о сексизме, осуждениях и притеснениях.
Она рассказала историю о парне, с которым она работала, его уволили из-за того, что он смотрел слишком много порно на рабочем компьютере.
– В 1970-м?
– Ой, нет-нет-нет. Это было намного позднее, мы тогда работали над «Проблемой 2000 года». К тому времени в Интернете уже появилось порно.
Я поверить не могла, что моя мама только что сказала «порно в Интернете».
Я хотела услышать больше историй.
– В общем, тебе нужно было работать усерднее, чем мужчинам, чтобы тебя не выгнали, – сказала она как ни в чем не бывало. – И знаешь… тебе нужно было быть идеальной.
Меня задело то, как она это сказало.
– Идеальной? В каком смысле?
– Ну, если парень напортачил с работой, то его всегда ждала другая. А женщина? Забудь! Ты бы никогда уже не нашла работу в этом городе. А Бостон был маленьким городком. Нас женщин было совсем немного. Мужчины держались особняком.
Она рассказала мне историю о бухгалтере Джерри, который всегда выплачивал зарплаты фрилансерам-мужчинам вовремя, но задерживал ее зарплату, бесцеремонно объясняя это тем, что у нее «был муж», и тем, что и она не нуждалась в деньгах так, как мужчины. Она несколько месяцев просила его, но он так и не выплачивал ей деньги. Однажды она позвонила ему. «В 06.02, – сказала она. – Я знала, когда телефонистка уходила домой, в этом случае я могла связаться с ним напрямую». Она сказала: «Привет, Джерри! Мне просто интересно, когда ты уже выплатишь мне деньги! Прошло уже восемь недель». И когда Джерри что-то проворчал насчет того, что он все сделает как можно скорее, моя мать сказала: «Что у тебя сегодня будет на ужин, Джерри?» Джерри ответил: «Прости, что?» Моя мама сказала: «Мне нужны эти деньги, чтобы купить продукты, чтобы накормить семью. Если я не получу свой чек, я приду сегодня к тебе на ужин. И я не люблю семгу. И горох я тоже не люблю». На следующий день чек лежал на ее столе.
Я ничего из этого не знала. Но опять же – я никогда не спрашивала. Когда мы заканчивали свой двухчасовой разговор и допивали второй (третий?) бокал вина, она сказала:
– Знаешь, Аманда, меня всегда беспокоила одна вещь. Ты сказала это, когда была подростком.
– О нет. Что бы это ни было, это было что-то не очень хорошее. Я была ужасным подростком, в котором играли гормоны и нигилизм.
– Эм… что?
Она может так спародировать меня в подростковом возрасте, что я захочу спрятаться под стол. В этот раз произошло именно это.
– Ты сказала: «Мам, я настоящий артист. А ты нет».
– О боже.
Потом она добавила более доброжелательно:
– Ты же знаешь себя, Аманда, ты была типичным подростком.
Я содрогнулась, почувствовала напряжение в шее и стиснула зубы, готовая к битве или отступлению.
Она продолжила:
– Но знаешь. Ты говорила: «Я – Артист… иди к черту, мам! Да что ты знаешь?! Ты же всего лишь компьютерный программист».
Должна признать… я могла абсолютно представить себя, говорящую подобное в подростковом возрасте. Возможно, не «иди к черту, мам». Но все же.
А потом она сказала что-то такое, что полностью разрушило мой защитный механизм. Думаю, что за все эти годы, что я ее знаю, я никогда не слышала ее более уязвимой.
– Знаешь, Аманда, меня всегда это волновало. Ты не можешь увидеть мое искусство, но… я один из лучших артистов, которых я знаю. Просто… никто никогда не мог увидеть тех прекрасных вещей, которые я сделала. Потому что ты не можешь повесить их на стену.
Потом нависла пауза.
Я глубоко вдохнула.
– Боже, мам. Прости меня.
Она посмеялась, и в ее голосе вновь появилась радость.
– Ох, не волнуйся, детка. Тебе было тринадцать.
Когда на следующее утро я рассказывала эту историю в маленькой аудитории перед двумя сотнями женщин из Microsoft, я сделала признание. Пока будучи музыкантом я поддерживала людей, выступала в поддержку женщин, позволяла всем этим незнакомцам «принять своих внутренних чертовых артистов», чтобы свободно выражаться, чтобы они могли смотреть на свою работу и жизнь, как на прекрасный, уникальный, творческий процесс, я каким-то образом исключила из их числа свою собственную мать.
И, возможно, если уж на то пошло, много других людей. Я посмотрела на всех этих женщин и увидела в них современную версию своей мамы в 1970 году. Возможно, они все чувствовали себя непонятыми их стервозными дочками-подростками, которые мечтали стать поэтессами. Кто знает?
– Я подумала над всем тем, что она мне рассказала по телефону, – сказала я аудитории. – И я думала о ее работе, которую я не могла понять, о настоящей творческой работе. Обо всех этих филигранных программах, сделанных вручную в ночи, чтобы поменять систему в какой-то компании в короткий срок, о том, как ей приходилось применять нестандартное мышление, чтобы выполнить работу… и о том чувстве гордости, которое она испытывала, когда у нее все получалось, и о том, насколько это прекрасно. И о печали, так как никто никогда, ну знаете, не поаплодировал ей в конце работы.
Когда я посмотрела на зрителей, я увидела, как три или четыре женщины вытирали слезы. У меня все сжалось в горле.
– Она не могла повесить свою работу на стену.
Я могу. Я занимаюсь искусством на публике. Люди аплодируют. У моей мамы никогда такого не было… а сейчас она на пенсии.
После выступления я обнялась с несколькими работницами Microsoft, вернулась в свою арендованную машину, включила радио и уехала.
Вот тебе, «полиция cправедливости»!
* * *
Я позвонила Энтони и рассказала, что мы с Нилом помолвлены.
– Помолвлены?
– Ага.
– Ты не шутишь? Ты выходишь замуж?
– Ага.
Он помолчал, а потом мягко сказал:
– Ты не обсуждала это со мной.
– Нет, – сказала я.
Энтони ничего не ответил.
– В этом не было необходимости, – сказала я. – Ты уже рассказал мне все, о чем мне нужно знать.
– Это идеальный ответ, красавица. Теперь тебе пора строить свою жизнь. Я буду здесь.
* * *
Я постепенно собрала великолепную группу музыкантов для помощи в моей новой записи: Джерек Бишофф, басист, композитор/аранжировщик, который ездил на гастроли с Джейсоном Уэбли; Майкл МакКилкен, барабанщик и театральный режиссер, который также ездил на гастроли с Джейсоном Уэбли; и Чад Рейнс, который никогда не слышал о Джейсоне Уэбли – он был звукорежиссером, играл на пианино и гитаре и был другом Майкла по Йельской школе драматического искусства. (Какое-то время мы хотели назвать себя Amanda Palmer and the Yale of Drama, пока придумывали возможные названия. Но потом кто-то в Twitter предложил название Amanda Palmer and the
